Алекс Тарн - Иона

— Счастлив? — переспрашивает Яник. — Ты можешь меня убить, но я никогда не поверю, что этот заунывный вой обозначает счастье.

— И убью, — сердито обещает Пал. — Ты у меня договоришься сегодня…

Несколько мужчин в просторных курдских шароварах поднимаются, хлопая в ладоши в такт музыке. Они становятся в круг и, сплетя руки на плечах друг у друга, начинают танцевать, синхронно подпрыгивая и притопывая в сложном соответствии с монотонным мотивом. У Пал загораются глаза.

— Здорово! — шепчет она Янику потихоньку, будто боясь спугнуть танцующих. — Это настоящий халай, знаменитый курдский круговой танец… я просто не верю своим глазам… вот повезло-то! Яник, ты посмотри, как это прекрасно!

Она вцепляется обеими руками в Яниково плечо и завороженно наблюдает за танцем, а Яник завороженно наблюдает за ней, и то, что он видит, действительно прекрасно. Танец кончается, и Пал, ослабив хватку, переводит полный восторга взгляд на Яника.

— Ну? Ты видел?.. Что ты на меня так уставился?

— Я бы тоже потанцевал, — предлагает Яник, — Чтобы тебе понравиться. Ты их спроси, может меня примут?

— Ладно, — вздыхает Пал. — Ни черта ты в этнографии не понимаешь, и придется мне с этим фактом смириться. И вообще уже поздно. Пошли.

На улице Яник поворачивает Пал к себе и целует сильным и долгим поцелуем.

— Наконец-то… — говорит она, поднимая на него смеющиеся глаза. — Я уж думала, ты никогда не отважишься. Давай еще.

— Посмотри на меня, — говорит он. — Видишь эти две звезды в море крови? Это твои глаза во мне отражаются. У меня такое чувство, что мы присутствуем при рождении флага.

— Заткнись, Ионыч… — говорит она, приближая свой рот к его лицу, щекоча его губы своим дыханием и пробуя их на вкус своим языком. — Заткнись и работай…

И он начинает работать самую лучшую в этом мире работу, и они целуются на пустынной ночной улице курдского города, не видя вокруг себя ничего, вжимаясь друг в друга, как сумасшедшие, и более всего страдая от разделяющей их одежды, потому что кажется, что не будь одежды, то можно будет прижаться так, что уже не разобрать — где она, а где он, что, в общем-то, так и есть. Целуются, пока усатый пожилой прохожий не останавливается и не начинает возмущенно увещевать их на непонятном… а, впрочем, что там — совершенно понятном в этой ситуации языке. И они, собственно говоря, благодарны ему, этому прохожему, потому что — сколько ж можно… так ведь и губы отвалятся… и вообще, хочется уже чего-то другого, и одежда надоела до полной невозможности.

— Пойдем ко мне, — говорит он. — Я выгоню Мишаню погулять.

— Нет, — говорит она. — Репутация дороже. Пойдем ко мне. Я думаю, что Кэрри — у Андрея. Шлюха.

Он согласен; ему вообще один черт — куда и где. И за ее логикой ему все равно не уследить — слишком сложно, тем более что и голова работает как-то совсем в другом направлении. Они сосредоточенно и быстро идут по пустым улицам, остановив свой фильм на короткий промежуток, на не имеющую отношения к происходящему рекламную паузу, тщательно неся в себе достигнутый уровень близости, более всего на свете боясь потерять связующую нить, хотя и не веря, что такая потеря возможна — потому что как же?.. это уж совсем… что же тогда останется?..

Он поднимается за ней по лестнице, глядя на ее торопящиеся ноги, гладя их взглядом…

— Прекрати, — говорит она глухо, не оборачиваясь. — Подожди, уже недолго…

Ключ не хочет поворачиваться в замке… дай мне… возьми… она прижимается грудью к его спине… дверь щелкает в такт его проваливающемуся сердцу — наконец-то.

Они впадают в номер, как река, прорывающая плотину… Кэрри нету! Да здравствует Кэрри, которой нету! Да здравствует шлюха Кэрри, которой нету! Застежки, пуговицы, молнии… скорее, скорее… руки, руки, руки… как много рук, они всюду. Он подхватывает ее, сжимает… подожди, не здесь — а вдруг Кэрри?.. ну и черт с ней, со шлюхой… нет, я не хочу, не хочу, она помешает… давай — в ванную, там можно закрыться.

Ну вот, теперь уже все?.. теперь уже можно? — теперь уже все, теперь уже все можно, теперь уже нету ничего, кроме размазанных во рту губ, кроме беснующегося языка, кроме всхлипов, запутавшихся в паутине волос, кроме рук, мечущихся и царапающихся, как пойманные обезьяны, кроме слипшихся животов, кроме судорожно сжимающихся ягодиц, кроме мелкой дрожи в бедрах, кроме… кроме… кроме кромки, за которой тоже нет ничего.

— Включи воду… — говорит она.

— Что?

Они неподвижно сидят на краю ванны, неохотно прислушиваясь к затухающему грохоту крови, еще соединенные, но уже — нет.