Алекс Тарн - Иона

Это «дорогой» Яник осторожно, чтобы не повредить, взял с собой, положил на гостиничную тумбочку рядом с часами и долго смотрел на него, засыпая; а утром, когда проснулся, «дорогой» было все еще там и сияло все тем же фантастически счастливым светом. Потом, уходя из гостиницы работать, Яник тщательно спрятал его в нагрудный карман, и вот теперь это замечательное слово тихой щемящей радостью позвякивало где-то под самым сердцем. Дорогой!..

— …дорогой сердцу каждого курда, — произносит Андрей, странным образом резонируя со своим витающим в облаках техником. — Столица юго-восточных областей Турции. Еще не так давно Диярбакыр был центром жестокой войны между турецкими властями и террористами из Пи-Кей-Кей — Рабочей Партии Курдистана — войны, унесшей жизни более 30 тысяч человек. Лет пять тому назад эти улицы патрулировались армейскими бронетранспортерами, на каждом углу торчали блокпосты, и стрельба слышалась чаще, чем песни и молитвы. Сейчас Пи-Кей-Кей более или менее придерживается прекращения огня, объявленного этой марксистской партией после ареста и осуждения ее бессменного вождя Абдаллы Очалана. Кровь если и льется, то не прежними реками; жизнь продолжается, и город, как вы видите, производит вполне мирное впечатление.

Андрей делает широкий жест, приглашая Мишанину камеру в небольшую экскурсию по пестрой рыночной площади с примыкающей к ней крепостной стеной. Яник следит взглядом за плавным поворотом объектива, и смутное воспоминание поднимается откуда-то снизу, неприятно клубясь и туманя светлую радость, копошащуюся в нагрудном кармане. Где-то он уже видел что-то подобное… рынок… и крепостную стену… что-то очень неприятное; да ну его к черту!.. брысь!.. Но настроение уже подпорчено… надо же, какая жалость!

— Местные власти придерживаются жесткой политики подавления сепаратизма, — продолжает Белик. — Согласно официальной доктрине, на территории Турции существует лишь одна этническая общность — турецкий народ. Все тут — турки, и точка. С одной стороны, даже младенцу понятно, что все не так просто. На этой древней земле сталкивались, исчезали и возникали многие десятки государств, племен и народов. Стоит лишь копнуть совсем чуть-чуть, и вы обнаружите здесь армян и азеров, греков и арабов, хатту и ассирийцев и еще многих-многих других. С другой стороны — а надо ли копать? Тому же младенцу должно быть ясно, что дай только волю — и вся эта пестрая мозаика немедленно развалится, разрушая страну, принося потрясения, разруху, войны и, конечно же, — смерти, очень много смертей.

— Черт национального самосознания слишком опасен, чтобы играть с ним. Тут коготку увязнуть — всей птичке пропасть, и подтверждение тому мы имели несчастье наблюдать неоднократно. Возможно, поэтому турки пресекают даже самые мелкие проявления сепаратизма. Преподавание курдского языка еще до недавнего времени было запрещено; за публичное, демонстративное объявление себя курдом сажали в тюрьму; до сих пор сплошь и рядом власти отказываются записывать новорожденных под типично курдскими именами. Параллельно с репрессиями в отношении упорствующих вкладываются огромные средства в поощрение ассимиляции курдов в рамках общетурецкой идентичности. И следует признать, что в последние годы эта политика имеет несомненный успех. Хорошо ли это? — Решайте сами.

Андрей выдерживает эффектную многозначительную паузу и заканчивает, напористо бычась в объектив:

— Андрей Белик. САС-Ти-Ви. Диярбакыр. Турция.

— Снято! — Мишаня переводит дух и тщательно зачехляет камеру. — Андрей, ты гений! Просто блестяще!

Он еще что-то восторженно бормочет, утирая обильно льющийся пот и даже чуть ли не тянется обнять Белика в порыве радостного восхищения. Андрей отстраняет его с очевидной брезгливостью.

— Спокойно, Мишаня. Что уж ты сразу так — кипятком? Ты мне эдак ненароком ноги ошпаришь…

— И ошпарю! — кричит Мишаня. — Потому что здорово! Когда следующий репортаж? Вечером?

— Следующий — из Сирии. По моим расчетам, завтра вечером мы должны быть в Эль-Камышлы. — говорит Белик и зевает. — А то и прямо из Ирака. Как пойдет. Я вас извещу сегодня вечером. А пока — извините, дела.

Он снова зевает, делает ручкой и уходит в рыночную толпу легкой развинченной походкой.

— Велик! — шепчет Мишаня, глядя ему вслед. — Просто велик. Как нам повезло, Яник, ты себе даже не представляешь. Работать с таким профессионалом!

— Дурак ты, Мишаня, — беззлобно говорит Яник. — Пошли в гостиницу. Пока антенну приладим… пошли, кончай жевать сопли.