Елена Ткач - Проша

— Да, — уверял он, — чистый не знает страха! Страх живет в той душе, в которой грязи и сора много. А мои-то ничего не боялись… И почти все погибли. Теперь они, милые, глядят на нас. И помогают, да, помогают! — он всхлипнул и утер слезинку кисточкой указательного пальца.

— Прошенька, а чем… помогают? — не утерпела Сеня, до сих пор слушавшая его рассказ, затаив дыхание.

— Они силы дают своим. Тем, которые с ними связаны. Которые принадлежат к их роду…

— А если прожил… как это сказать? Плохо? Если тут ничего хорошего не успел?

— Такие потомкам своим — как кость в горле. Вся их мерзость потомкам передается и мертвым грузом на них повисает. Жить с чистой душой мешает. Вот так!

— А те, которые уцелели? Ведь не все же погибли? — разволновалась Сеня.

— Вот тут-то и собака зарыта! Моя вина. Не доглядел я… — и Проша отвернулся, чтоб Сеня не видела как сморщилось от горя его лицо.

— Ты не хочешь рассказывать?

— Тяжело это — больно мне. Ведь вина-то моя! И не знаю теперь, удастся ли искупить…

— И все-таки расскажи. Сам ведь говорил, что я все про тебя должна знать.

— Да знаю, не учи ученого!

И Проша рассказал Сене, что осталось в его семействе две незамужних сестры. Старшую звали Варенька. После несчастья с родителями она постриглась в монахини и всю свою жизнь провела в Рождественском монастыре. Она была казначейшей — хранительницей монастырских сокровищ. Бесценные богатства вверены были ей: драгоценная утварь, иконы в золотых ризах, украшенных самоцветами, книги старинные редкие… всего и не перечислишь. А когда в советское время монастырь закрыли, то кельи монахинь отдали под жилье, а её, Варварушку, не погнали, на прежнем месте доживать век оставили… Только теперь Варвара жила, хоть и на старом месте, да только в миру — среди людей. Было тогда ей немало лет — уж за восьмой десяток годочков перевалило. И как встарь хранила она в своей крохотной келейке бесценные сокровища. Но про это никто не знал…

А вторая сестра — Прасковья, Пашенька вышла замуж. За человека, который жил в деревне в здешних подмосковных краях… И перебралась сюда. И родилась у неё дочка Людмила — Милочка.

— Так, что ж тут плохого? Все хорошо!

— Нет, с тобой невозможно… Не буду рассказывать! Ты научишься слушать когда-нибудь или нет?!

— Ой, Проша, прости пожалуйста. Я больше не буду перебивать, честное слово!

— Ладно, поглядим чего стоит твое честное слово. Так вот. Тут в деревне колдунья жила. Ведьма сущая. И был у неё сын — Семен. Так себе, человечишко, ни рыба ни мясо… Одно слово — пустое место. И задумала ведьма сына своего на Миле женить. Потому как была она красавица писаная. А Мила — та на Сеньку и внимания не обращала. И тогда околдовала ведьма Милушку. И стала та за Сенькой как приклеенная ходить.

— И что было? — Сеня глядела на Прошу во все глаза. История эта так её взволновала, как будто речь шла о самых ей близких людях.

— Ну, а мать Милы Пашенька — та дочери запретила даже думать о Сеньке беспутном. А тогда не то, что теперь, родительского слова боялись ослушаться. И велела Паша дочери на иконе поклясться. На чудотворной иконе Божьей матери, что хранилась в сестриной келейке Рождественского монастыря. Для того они с Милой специально в Москву ездили. И та поклялась, на коленях икону перед матерью целовала… что никогда о Сеньке и думать не станет.

— А Варвара? Что она им сказала?

— Варварушка против клятвы была. Говорила сестре, что не нужно дочь принуждать. Что молиться за неё надо — тогда Господь всякую думу темную отведет и все по воле его устроится. Но Прасковья уж очень за дочь боялась. Так боялась, что и не сказать! Она толком и сама не знала, чего боится, только страх всеми думами её завладел. А раз в сердце матери страх, значит плохой она дочке помощник. Сила вся в ней этим страхом развеяна. И любовь её от страха во зло обернулась. Стала она сущим деспотом. День и ночь за Милой доглядывала, ни в чем ей не верила, на хорошее не надеялась. А только ждала плохого…

— И что было?

— Сама понимаешь! Я ж говорил, что бывает, если страх в семье поселяется. Мысль её воплотилась — и беда не замедлила. Ведьма Милушку опоила — злые чары навела. И та клятвы своей не сдержала — сбежала с Сенькой! А Прасковья слегла от горя и перед смертью дочь свою прокляла.

— Ой, какой ужас!

— Вот именно, ужас. Страшный грех дочь совершила. Но и мать её в том виновата тем, что мало на Бога надеялась и страхом своим темным силам дверь отворила. И уж последнее дело кого-либо проклинать. А уж тем более дочь родную!