Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Я до сих пор помню, как папа говорил нам, что нам придется играть в притворяшки. Это было вечером перед переездом в Алленгейт, мы были с ним одни, потому что мама была на кухне.

– Понимаете, – сказал он странным голосом, – если люди узнают, что вы мои сыновья, но не носите мою фамилию, они плохо подумают о маме. Поэтому, чтобы защитить маму…

– Но почему люди плохо о ней подумают? – спросил я, запутавшись.

– Ты слишком мал, чтобы понять, – важно сказал Уильям и добавил, обращаясь к папе: – Я понимаю, почему мы должны притворяться ради мамы, но почему мы не можем просто сменить фамилию Парриш на Касталлак? Разве это не будет гораздо проще?

– Боюсь, – сказал папа, – что это невозможно, Уильям. Понимаешь…

– Конечно невозможно! – Я был скандализован. – Помнишь обещание, которое мама дала дедушке Парришу, Уильям? – Я снова повернулся к папе. – Папа, и все же я не понимаю, почему люди станут плохо говорить о маме.

Папа попытался что-то сказать, но вместо этого отхлебнул бренди. Его сигара потухла. Когда он клал изжеванный окурок в пепельницу, я с удивлением увидел, что его пальцы дрожат.

– Адриан, ты еще такой ребенок! – в отчаянии сказал Уильям. – Я знаю, что с этим ничего не поделаешь, но это так. Люди могут подумать, что папа и мама не были женаты, если неправильно поймут ситуацию, это будет ужасно для мамы, поэтому…

– Я не понимаю. – Моя система классификации была нарушена. – Как можно подумать, что мама и папа не женаты? Разве у людей могут быть дети, если они не женаты?

– Нет, ну честное слово! – Уильям покраснел от смущения. Он посмотрел на папу из-под ресниц и заерзал на стуле. – Могут, и все. Брак – это просто благословение Церкви, а дети не имеют к этому никакого отношения, кроме того, что брак – это святое дело, а дети должны быть результатом святого дела. Поэтому никто не хочет иметь детей без брака, потому что тогда это не будет святым делом.

– Ты хочешь сказать, что дети после брака – это хорошо, – сказал я, снова начав классифицировать после неприятного замешательства. – А дети до брака или вне брака – это дело плохое и не святое. Понимаю. – Я опять повернулся к папе. – Ты хочешь сказать, что люди могут по ошибке решить, что мы плохие, что мы грешники, если мы не будем играть в притворяшки.

– Дети – невинные жертвы, – сказал папа, не глядя на нас. Он рвал сигару на кусочки. – Никто не подумает плохо о вас. Но они подумают, что мама плохая, что она грешница.

– Как жестоко! – сердито сказал я. – Мама – лучший человек на свете! В таком случае давайте играть в притворяшки, и тогда никому не придут в голову такие ужасные вещи.

Поэтому мы играли в притворяшки, но мне очень не нравилось, когда папа говорил: «Это мои подопечные – Уильям и Адриан Парриш», и, хотя она ни разу и словом нам не обмолвилась, я знал, что маме это тоже очень не нравилось. Гости всегда бывали очень добры, интересовались нами, обычно задавали один-два вопроса, но иногда обменивались взглядами, и я спрашивал себя, не разгадали ли они нашу игру. Все обычно очень пристально смотрели на Уильяма. Я знал почему. Уильям унаследовал папины необычные глаза, хотя в остальном очень напоминал маму.

Я не был похож ни на кого. Мои глаза были голубее, чем у мамы, и другой формы, чем у нее. Волосы у меня были светлыми, но темнее, чем у мамы, и не такие тонкие и шелковистые. Черты лица не были похожи на мамины, не был я похож и на папу – ни в чем, кроме одного. У меня были его руки. Квадратные ладони с сильными пальцами, а большие пальцы были характерно искривлены – странные руки, довольно уродливые.

Шло время, и наконец наступило лето 1904 года, когда мы с мамой поехали в Лондон, чтобы купить мне форму, обувь и другую одежду, необходимую, чтобы учиться в школе. Уильям уже два года ходил в подготовительную школу в Роттингдине рядом с Брайтоном и привык надолго уезжать из дома, но я, по мере того как приближалась осень, все более и более страшился отъезда и втайне надеялся остаться в Алленгейте и продолжать свои ежеутренние занятия с викарием.

Мама тоже нервничала, когда они с папой приехали провожать нас на станцию, и на секунду, в панике, я подумал, что ей так же не хочется, чтобы я уезжал, как и мне. Но потом она улыбнулась, и я решил, что она совсем не нервничает, а просто возбуждена и счастлива, что я стою на пороге нового приключения.

– Только подумай, как хорошо, что с тобой будет Уильям, – сказала она, – и как весело будет общаться с мальчиками твоего возраста после уроков один на один с викарием! Конечно, я очень, очень буду по тебе скучать, – тут она остановилась, чтобы поцеловать меня, – но я, как всегда, буду приезжать в школу во время каждых коротких каникул и буду отмечать дни, чтобы время шло быстрее.