Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Я невзлюбил своего сводного брата Филипа Касталлака с той секунды, когда увидел его. В то время мне было восемь, почти девять; день рождения у меня восемнадцатого декабря, я ровно на шесть месяцев моложе Филипа, который родился восемнадцатого июня. Первый раз я увидел его в Брайтоне.

После этого я невзлюбил Брайтон.

Даже став намного старше, я ни разу не приехал на этот элегантный и популярный морской курорт. Даже сейчас, когда я слышу слово «Брайтон», мне вспоминаются не террасы времен регентства, не покрытый галькой пляж, не спокойное море, а Филип, с его крепко сжатым, враждебным ртом и ледяными глазами, и, потом, много позже, как отец зажигает сигару и произносит, так осторожно выбирая слова, таким тщательно небрежным тоном:

– Боюсь, мне надо сказать кое о чем, что должно было быть сказано очень давно.

Тогда я впервые понял, что хорошие люди могут совершать дурные поступки. По крайней мере, в детстве я именно так это формулировал.

– Но, папа, – сказал я, – если вы с мамой хорошие, разве вы можете сделать что-нибудь дурное?

– В этом мире нет ничего просто черного и просто белого, Адриан, – вот и все, что он мог сказать в ответ. – Нельзя делить людей на две категории и аккуратно приклеивать к ним ярлычки «хороший» или «злой». Когда ты станешь старше, ты поймешь. Жизнь не такова.

Но я был мал и не понимал. Его слова смутили меня, заставили почувствовать себя неуверенно. Мне нравилось приклеивать ярлыки ко всему. Мне нравилось понимать, где что. У меня была страсть отбирать предметы, людей, сцены – все что угодно – и аккуратно классифицировать их в своей маленькой головке так, чтобы жизнь укладывалась в разумный, комфортный, логический порядок.

– Все на земле – это часть порядка, – говорила нам мама, когда мы были еще очень маленькими. – У всего есть свое значение, цель и место в порядке существования, только не всегда возможно понять этот порядок. Лишь Господь понимает порядок, потому что Он его придумал. Это как волшебная головоломка. Мы не можем понимать всего. Некоторые вещи находятся за пределами человеческого понимания, но, если мы доверяем Господу и верим в Него, с нами ничего плохого не случится. Надо верить в нашу часть порядка, в ту часть, которую Он дал нам разыграть, а если это нам не нравится, всегда надо понимать, что Он лучше нас знает, что к чему, и что все на свете – часть порядка столь совершенного, что ни один смертный не мог бы его придумать.

Мысль, что жизнь похожа на головоломку, привела меня в восторг. Мне нравилось перебирать неровные кусочки и составлять их вместе. В первые восемь лет моей жизни предположение, что мне попадется кусочек, который я не смогу никуда вставить, показалось бы мне глупым и в то же время пугающим, – я имею в виду, если бы такое предположение пришло мне в голову, но оно, конечно же, не приходило. Я смотрел на мир с полным спокойствием. Все – часть порядка. Все складывается в картинку. Мир был знакомым, почти уютным, потому что был теплым, дружелюбным и безопасным.

А потом, просто ниоткуда, появился Брайтон.

Мое короткое прошлое не подготовило меня к этому. Я родился в Труро, приятном корнуолльском городке с собором, но не считал себя корнуолльцем, потому что мы переехали в Англию, когда мне было два года. Мои самые ранние воспоминания относятся не к Корнуоллу, а к нашему дому в Лондоне, в Сент-Джонс-Вуде. Дом был небольшой, у мамы не было прислуги, кроме садовника и двух женщин, которые приходили каждый день: одна – убирать, а другая – готовить. Позже Касталлаки говорили с крайним удивлением:

– Но кто же тебя воспитывал?

И я, не зная, что они в точности имеют в виду, огрызался:

– Конечно же мама! Разве мамы не для этого?

– Но у тебя же была няня, – говорили они, – когда ты был маленьким. У тебя должна была быть няня.

– Мама заботилась о нас с самого начала, – говорил я, опасаясь, что няня – это что-то такое, что должно быть у каждого приличного человека, но Уильям непринужденно отвечал, так, словно это было вполне естественно:

– Она сама так хотела, понимаете. Она сама. Она хотела обходиться без няни.

Она на самом деле не хотела иметь слуг, которые бы жили в доме; этого отрицать нельзя. Поначалу я смутно догадывался, что мы, должно быть, бедны, и даже спросил ее однажды, не хочет ли она, чтобы я пошел чистить каминные трубы, чтобы заработать немного денег, но она только засмеялась и воскликнула: «Ах, милый Адриан, совсем как малыш Том из „Речных детей“!» – и постепенно я понял, что мы никогда не будем бедны, потому что папа очень богат. Мама предпочитала жить просто. У нее мог бы быть больший дом и больше прислуги, но она предпочла жить на тихой, обсаженной деревьями улочке на севере Лондона в мирном, полном солнца домике. Она говорила, что так спокойней и намного экономней.