И пупыристый, и странный,
И не гладкий, как атлас,
Кожи слой у Несмеяны,
Прямо скажем – не потряс.
У мегер, у страхолюдин,
У кикимор – всех подряд.
Кожа тоже гусь на блюде,
Ни в какой не лезет ряд.
– Здесь нельзя быть демократом, —
Кто-то сверху говорит,
Очень внятно, будто рядом
Микрофон его стоит.
И добавил, мудр и древен,
Дегустатор разных кож:
– Не бывает у царевен,
Чтоб от кожи била дрожь.
Это чаще у простушек
И с косою Василис,
Ну и прочих там пастушек,
Тех, с которыми шалишь.
Это в юности, как в сказке,
Сходят Золушки с карет,
Чтоб потом обрюзгшей Саскией
Не слезать с твоих колен.
Великий Зверь, что основал «Телемский орден»
Считал, что каждый человек – звезда
(три шестерки явно тут подсуетились, а впрочем, он и
сам был суетлив всегда).
Великий Зверь, чье имя Кроули,
Был черту брат, наверное, по крови.
Он верил людям, черт его дери,
Коль ты светило – выпускай свой свет на волю,
Он должен, видимо, как шапка быть на воре,
Заметен всюду и всегда,
Раз каждый человек звезда.
Тут главное нужна во всем чрезмерность…
А что, попробуем, а вдруг он прав,
Свет предпочтительней, чем мерзость,
Огонь прекраснее, чем прах.
Семьдесят два земных и долгих года —
Это всего лишь один космический день,
Одна лишь снежинка из самой высокой погоды,
Что тут же растает, лишь только ресницей задень.
Там пенсии нет – нескончаемый возраст,
Какой же петух им такое пропел?!
Но падают звезды, вжигаясь в наш воздух,
И тут им Земля хоть какой-то предел.
Улыбается до кости
Тело спартанца —
Враг настигнут,
Он сумел с ним сквитаться.
Не то что у горы Машук
Любимец муз, стрелявший, как школяр —
Шут, развлекающий в себе короля.
Против истины не погрешу,
Он вообще тогда не стрелял —
Шут, развлекающий в себе короля.
Он только молвил: «К барьеру прошу!»
Ну зачем дуэль ему, на кой она ляд?
А иначе не может шут,
Развлекающий в себе короля.
Жарок костер,
Как тысяча шуб.
За милую душу сейчас спалят.
Улыбается шут,
Развлекающий в себе короля.
Висельник ловит себя – высоко вишу,
Перед тем как уйти строкой за поля —
Широко улыбается шут,
Развлекающий в себе короля.
* * *
Так остро смерть свою чуют звери,
Так боль ребенка пронзает мать,
Так Бог рождается от силы веры,
Так и не успев ее понять.
Украинец съездил по турпутевке в Испанию. Вернулся, рассказывает про корриду:
– Ну, арена така гарна, на трыбунах – испански чоловикы, вен таки гарни, спокийни, испанские жинки – гарни, спокийни, выпустили быка на арену – гарный такый бык, спокийный, тореадор вышел – гарный, спокийный… И тут тореадор достал комуняцький флаг – и вен як з ума посходили!!!
Как в России в 1917-м, стране с ее непреложным мифом, что, покинув ее, ничего не напишешь. Да хрен тебе в зубы, матушка. Бунин, Гоголь, Набоков, Бродский и ваш покорный слуга давно доказали, что писать можно без родины, которая только мешала писать.
1977 год, я покинул Россию с вызовом, который мне устроил Юрий Домбровский, отсидевший четверть века в советских лагерях, заклиная меня уехать, потому что я, по его мнению, и дня в них не выдержу (кстати, и ему памятник не мешает). Помимо родины исторической мне по пути предложили еще пару родин (неизвестно, сколько их надобно иметь, чтобы не чувствовать себя круглой, как Земля, сиротой?). Уезжая навсегда, я прожил семь месяцев в неповторимой Италии, где ни разу не видел чернобрового негра и его негритянки с задом, который даже для немца великоват, где у папы римского головной убор накрахмален, бел и очень высок, как у заправского повара, но если у повара он на случай, если вдруг его волосы встанут дыбом от им же приготовленных блюд, то благообразному и набожному папе он-то зачем? И тем не менее я и сегодня ностальгирую по этой необыкновенной стране, живя в Нью-Йорке, самом знаменитом, шумном и грязном городе мира, где мне уже семьдесят семь и я уже седьмой раз попадаю на 7 West на седьмой этаж самого здесь знаменитого госпиталя «Маунт Синай», где излюбленный напиток «севен ап», опять же седьмое небо, куда сбегаются все скоростные лифты, обычно берущие по семь семитов и по субботам стоящие как вкопанные на каждом этаже, чтобы они, не дай бог, не перетрудились, нажимая на нужную кнопку, чего в субботу делать никак нельзя, и мне донельзя любопытно – а вдруг в одну из суббот на них ни с того ни с сего свалятся семь мешков случайных банковских денег, неужто даже пальцем не пошевелят? Сейчас в них поднимаются Натан Альцгеймер и Абрам Паркинсон, и почему не Кафка с его предсмертными словами: «Доктор, дайте мне смерть – иначе вы убийца».
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу