Санта Монтефиоре - Соната незабудки

Для Одри ванна была особым удовольствием. Окутанная ароматами розы и лаванды, окруженная паром, она лежала в розоватой воде в абсолютном одиночестве, погрузившись в тайный мир своих грез. Из коридора доносился визгливый голос Айлы, которая ссорилась с Альбертом. Но Одри была далеко-далеко, и рядом с ней был Луис. Они сидели на вершине горы, укрытой зеленью, где, подняв руки, можно было дотронуться до неба. Она не могла не думать о музыке, которую они сочинили вместе, и о словах, которые перенесли ее в мир его фантазий. Она закрыла глаза. Каждое мгновение вставало у нее перед глазами очень отчетливо, и она переживала его заново. Одри представила себе его рыжеватые волосы и осмелилась провести по ним руками, ощущая кончиками пальцев их мягкость и вдыхая исходивший от них острый мужской запах. Она дотронулась до его лица, до морщинок, которые протянулись от висков к уголкам глаз. Она нежно целовала его лицо в попытке стереть их и те воспоминания, которые оставили такой след…

Одри лежала в ванне, пока вода не остыла, а пар не превратился в капельки конденсата. Девушка открыла глаза и неохотно вернулась к реальности. Она много читала о любовных терзаниях в книгах, но теперь сама узнала, что это такое. Все тело болело, сердце выскакивало из груди из-за переполнявших душу эмоций. Она знала, что мать пришла бы в ужас (не говоря уже о «крокодилицах»), если бы узнала, что ее душа томится страстью к Луису. Но укротить растущее чувство Одри была не в силах. Она могла думать только о нем.

Столовую херлингемского клуба украсили лилиями и гардениями, сиренью и жимолостью, невероятно приятный аромат которых изгнал запах старого дерева и закостенелого педантизма. Открытые высокие двери вели прямо в сад, утопающий во влаге и туманном янтарном вечернем свете. Одри вместе с сестрой стояла на пороге, глядя, как садится солнце. Вопреки моде волосы Одри и Айлы были завиты в длинные локоны, мягко спадавшие по спине до самой талии и успевших округлиться бедер. Их шелковые платья доставали до пола и шелестели при ходьбе подобно осенним листьям, подчеркивая нежную линию оголенных плеч и сияние кожи. Платье Айлы было изумрудного цвета, гармонировавшего с цветом ее глаз. Одри выбрала нежно-голубое. На них обеих были длинные перчатки, а лица казались более взрослыми, чем обычно, и невероятно взволнованными.

— Я обожаю это время суток, — вздохнула Одри, думая о Луисе. — Так романтично! Хочется, чтобы день продолжался, а он внезапно исчезает, унося с собой все свое очарование. Наверное, в этой скоротечности и кроется загадка красоты природы.

— С кем ты будешь танцевать? — спросила Айла, оживившись. Танцы интересовали ее намного больше, чем такие мелочи, как закат. — Я потанцую со всеми. Собственно говоря, я буду танцевать всю ночь. Полагаю, ты до рассвета будешь кружиться с Сесилом.

— Возможно, — осторожно ответила Одри, и легкая улыбка тронула уголки ее губ. На свете существовал только один мужчина, с которым она хотела танцевать.

— Как именинница, ты можешь танцевать с тем, кого выберешь сама, — засмеялась Айла.

— Юные леди, вы неотразимы! — Отец подошел к ним сзади, стуча каблуками начищенных черных туфель.

Сестры обернулись и с обожанием посмотрели на него.

— Я очень горжусь вами, девочки, — добавил он, с удовольствием отмечая для себя прелесть их округлившихся фигурок и великолепную осанку. — Ваша красота делает мне честь!

Одри и Айла светились от счастья. Отец нечасто делал дочерям комплименты, а когда делал, это значило, что они их действительно заслужили. Даже Айла, не любившая сантиментов, ощутила прилив особой нежности к отцу.

— Совсем недавно вы были крошками, — продолжал он, думая о быстротечности времени. — Как ты знаешь, Одри, год твоего рождения был отмечен визитом принца Уэльского и его брата, принца Георга. Кажется, только вчера я танцевал с вашей мамой в этой самой комнате, а ты в это время спала дома в своей кроватке.

— А мама танцевала лучше всех, — добавила Одри со снисходительной улыбкой. Она слышала эту историю тысячу раз.

Генри Гарнет сделал паузу.

— Да, действительно, — продолжал он, не скрывая восхищения. — Никто не кружится в вальсе с такой грацией, как ваша мама.

— А тетя Эдна и тетя Хильда? — спросила Айла. Ее лицо вдруг утратило выражение язвительности, и на нем заиграла немного глуповатая детская улыбка.

Генри не мог не улыбнуться в ответ, представив тучное тело тети Эдны, неуклюже кружащейся в паре с каким-нибудь красавцем мужчиной, пригласившим ее на танец, и тетю Хильду, худую и сухонькую, которая могла и сломаться от вибрации сильных аккордов музыки.