Чайковская - Unknown

Сетена. Ал не мог понять, с какой стати эти двое так ведут себя по отношению

друг к другу, если еще вчера утром они едва здоровались. Что с ними случилось

за несколько часов Теснауто?

Но спустя некоторое время кулаптр сообщил, что операция может продлиться

до утра и будет лучше, если посетители уедут домой.

Ал решил утешить и отвлечь ее единственным доступным ему способом. И ему

это удалось. Они бурно и ненасытно любили друг друга в полной темноте, и он

представлял себе на ее месте совсем другую женщину, даже не подозревая, что

и Танрэй мерещится сейчас совсем другой мужчина.

Это была колдовская ночь, когда сбываются потаенные мечты – или, напротив, рушатся остатки радужных иллюзий.

Для кого как…

* * *

И привиделось Тессетену в его мучительном сне, что находится он на берегу

гладкого, будто зеркало, озера. И, кажется, озеро это было ни чем иным, как

знаменитым каналом Эйсетти между Храмом и Ведомством. Им, да не им…

Глядя в воду, Сетен не видит ни своего отражения, ни отражения статуи

Тассатио за своей спиной, а вместо статуи Танэ-Ра на другой стороне канала, но

лишь в отражении, стоит тонкая высокая и темноволосая женщина, которой нет

на самом деле.

Позади Сетена вдруг выросло громадное дерево, простерло в небо раскидистые

ветви. В отражении это же дерево росло вверх корнями…

И ему хочется бежать навстречу той женщине, однако дерево затмевает ее

образ. Тессетену невыносимо не видеть ее, он знает, что виноват в ее

исчезновении, знает, что без попутчицы ему никогда не приблизиться к этому

дереву…

Очертя голову он бросился в воду…

…И проснулся, вынырнув на поверхность.

Рядом с ним в комнате кулаптория сидела молчаливая Ормона.

Ночные события возвращались постепенно, вместе с болью. Сетен перевел

взгляд на странную конструкцию в ногах. Обе конечности были обмотаны

бинтами и закованы в гипс, но левая оставалась на постели, тогда как правую

подняли и вытянули какими-то приспособлениями – были там и стальные

спицы, и зажимы, и кронштейны. Эта нога болела до синевы в глазах. Он

припомнил, как его везли сюда, как от тряски на ухабах недостроенной

магистрали вернулось сознание, а обезболивающего не было, и он не мог

стерпеть, он, кажется, волком выл от боли, позорясь перед видевшей все это и

плачущей Танрэй. И как после всего этого он будет смотреть на нее?

Тессетен вспомнил съезжавшую на него плиту, а за пару минут до этого –

неприязненную ухмылку жены.

– И зачем ты все это сделала? – спросил он. – Тебе нужен муж-калека? Или не

получилось добить?

Она повела бровью, но ничего не ответила – ни вслух, ни так, как они привыкли

общаться. В ней вспыхнуло и тут же обреченно погасло возмущение – так, словно ей уже все опостылело…

– Мы можем просто расстаться. Без жертв, – продолжал Сетен.

Ормона взглянула так, будто заподозрила, что наркоз еще не совсем выветрился

у него из мозгов.

– Супруги-ори не расстаются, – отрезала она.

– Супруги-ори не изменяют. А если изменяют – они не попутчики. Это истина.

– Вот и продиктуй эту истину себе!

Он усмехнулся. Только Ормона, откровенно имевшая связь на стороне, могла с

такой праведной уверенностью отрицать очевидное. Взгляды того мальчишки

выдавали их с головой, как бы она ни лгала.

– Я тоже не слепая, Сетен.

Да, она права. Во всяком случае, не Ормона поедала взглядом Дрэяна, она не

позволяла себе общаться с ним на людях так, как это позволяли себе Сетен и

Танрэй. Он услышал эту отповедь, будто она была произнесена вслух.

– Тем более. Сама видишь: все не так, как мы рассчитывали. А потому – зачем

же длить агонию? Здесь давно уже не работают древние законы аллийцев. Если

ненависть твоя ко мне стала настолько сильной, что ты желаешь моей смерти, то почему бы просто не расстаться с миром? Я отпускаю тебя и не держу зла.

Отпусти и ты.

– Мы еще нужны друг другу. А потом… потом, может быть, я пожелаю твоей

смерти. А скорее, ты – моей…

– Ну уж этого не будет никогда, родная. Во мне слишком сильна память

двадцати последних лет…

Ормона поднялась:

– Когда придет время, тогда и посмотрим. Не зарекайся, моя любовь. Да! Если

ты надеешься, что она сидит за дверью и ждет твоего пробуждения, то ты

ошибаешься.

– Тогда ты разучилась понимать меня, родная, – улыбнулся Тессетен, с горечью

сознавая, что она опять права, что он и ждет этой встречи, и страшится ее.