User - i dfee46a8588517f8

/ Показательно, что даже этой меры независимости — нежела- / ния делать карьеру при помощи анекдотов и «прыжка влюбленной пантеры» (коронного номера, исполнявшегося в кругу царской семьи Маклаковым) — было достаточно, чтобы не только не поль­зоваться расположением царской четы, но даже быть ей анти­' патичным, несмотря на деловые качества и крайние убеждения, о которых царь хорошо знал 33. Если с Саблером, Сухомлиновым и Маклаковым царь расставался против своей воли, то своего многолетнего министра юстиции (с 1906 г.) увольнял без видимого сожаления.

Следует подчеркнуть, что непосредственным толчком, привед­шим к переменам в составе Совета министров, были московские события в мае 1915 г. Они выразились в так называемом «немецком погроме», когда в течение нескольких дней громились торговые и другие заведения с немецкими фамилиями на вывесках. Много­численные свидетельства очевидцев не оставляют сомнения в том, что погром был организован московскими властями, в первую оче­редь градоначальником Адриановым, при одобрении и благослове­нии его непосредственного начальника — московского генерал-гу­бернатора князя Юсупова (отца Юсупова — убийцы Распутина). Даже известный нам Харламов, посланный департаментом поли­ции в Москву для расследования, вынужден был признать, что погром возник благодаря прямому подстрекательству (которое он стыдливо именует «попустительством») Адрианова.

У князя Юсупова, отмечал он, любимая тема — «немецкое засилье». Когда начался погром, Адрианов докладывал: манифе­стации толпы мирные и патриотические. Когда же акция была в полном разгаре, градоначальник по-прежнему твердил: толпа «хорошая, веселая, патриотически настроенная». Более того, он лично возглавил шествие. «Поведение Адрианова и, главное, шествие его во главе погромщиков,— писал по этому поводу Хар­ламов,— вселяли не только в толпу погромщиков, но и во все мос­ковское население... полное убеждение, что Адрианов погромы разрешил. На многих местах погрома Адрианова встречали крика­ми „ура“. Погромщики прямо говорили тем немногим полицей-

ским, которые на свой страх и риск пытались предотвратить разгром того или иного магазина: „Нам Адрианов разрешил, так уж вы не лезьте"» 34.

Смысл этой традиционной полицейской провокации совершенно очевиден: выпустить пар — направить накопленное недовольство масс в другое русло. Однако на этот раз не только цензовая «общественность», но и правительство отдавали себе ясный отчет в опасных для режима последствиях московских событий. Уже тогда очевидцы указывали на ряд факторов, свидетельствовавших о том, что подлинные истоки недовольства, вылившегося из-за их темно­ты и неорганизованности в инспирированную властями стихийную вспышку,— в самом режиме и что в любую минуту это недовольст­во могло быть направлено по другому, истинному адресу.

События в Москве, писал генерал-квартирмейстер ставки вер­ховного главнокомандующего Ю. М. Данилов, могли случиться «лишь в обстановке крайнего раздражения внутренним положе­нием в стране». Именно это раздражение дало толчок течению в Совете министров, возглавляемому Кривошеиным и Сазоновым, смысл которого сводился к признанию необходимости опереться на общественные силы, т. е. на Думу и земско-городские союзы, чтобы «открыть клапан сверху, дабы уже чувствовавшийся рево­люционный вихрь не взорвал всей государственной машины из­нутри. Верховный главнокомандующий горячо сочувствовал этому движению, и в ставке были очень обрадованы известию о подроб­ном и настойчивом докладе императору Николаю II мнения наз­ванной группы министров, сделанном А. В. Кривошеиным». Точка зрения названной группы была поддержана Николаем Николаеви­чем, заявившем об этом царю, как только тот спустя несколько дней после московских событий прибыл в ставку 35.

Шавельский полностью подтверждает это свидетельство. «Не подлежит никакому сомнению, что все три министра (Сухомлинов, Маклаков и Щегловитов.— А. А.) падали под натиском на госуда­ря со стороны великого князя и при большом содействии князя В. Н. Орлова» 36. В ставке их увольнение «восторженно привет­ствовалось». «За вечерним чаем,— вторит ему Спиридович,— в нашем вагоне-столовой уже положительно говорили о новом курсе „на общественность", который принимается по настоянию великого князя, а посредником примирения правительства с об­щественностью является вызванный в ставку умный и хитрый Кривошеин» 1'. В письме от 12 июня 1915 г. Николай II писал жене, что он назначает Поливанова военным министром по реко­мендации Николая Николаевича 38.