Владимир Некляев - Лабух

Феликс, значит, не уехал. Они у него паспорт забрали.

— Зачем же мне со шпионом встречаться?

— Да ну — какой шпион!.. Это я вас попугать… Он понял нас не так — да и наши набросились, как на шпиона. Школить их не вышколить… А мы поговорить с ним хотели, он ученый — и не рядовой, не лишь бы какой. Разговор без претензий, несколько консультаций… Так как?

За этим, вроде бы, и не было ничего такого… Разве только они найти не могут Феликса.

— Ну, я не знаю… Я не знаю, где он.

— Мы знаем. Прикидываем, как сделать лучше… Чтобы он не запаниковал, вам лучше найти его не через нас, самому. Через его сестру, еще через кого–то…

Через кого это еще?..

И почему самому?.. Чтобы подловить меня на этом, как Поль подловил на Джаггере?.. Что–то тут не стыковалось: мы знаем — а вы сами найдите.

— Если знаете, так скажите, я Феликсу не скажу, что вы сказали…

Панок меня больше не задерживал:

— Он догадается.

Хрен их поймешь, гэбистов этих. Что ни спроси — и будто бы есть ответ, и нет ответа. И все же я попробовал спросить походя, как о чем–то необязательном, просто, вроде, потому, что мы вдвоем остались и спросить больше нечего:

— Не в службу, а в дружбу: откуда у вас фотография?..

— От службы, — по плечу меня похлопал, выпуская в дверь, Панок. — С дружбой у нас с вами покамест так себе, но, поверьте, наладится… — И шепнул на ухо, подмигнув. — Тогда, может, и про службу скажу.

Играет, как кот с мышью.

Я вышел на улицу и неожиданно для самого себя оглянулся по сторонам…

У меня начиналась потайная жизнь.

Как у Зои тайная проституция.

Дожил лабух.

Купив в киоске сигареты, лабух сел на скамейку, закурил…

Он редко закуривал. Так редко, что всего трижды: при разводах дважды и перед смертью однажды. Закурив в четвертый раз, лабух смотрел, как сносил ветер дым с сигареты, и думал: за что?..

За Ли — Ли?..

Я лабух, для публики играю почти на всех инструментах, клавишных, духовых, струнных, но, когда жизнь поджимает, и я не знаю, что мне в ней делать, сам для себя я играю на скрипке. Для кого–то — на трубе, а сам для себя — на скрипке.

Скрипка вообще–то не для лабуха, ну да что ж, если она у меня есть…

Она у меня есть, и, когда я играю на ней сам для себя, я играю концерт Брамса, музыку, которую лабуху сыграть — все пальцы сломать. Брамс никогда скрипку в руки не брал и скрипичный концерт написал словно поперек скрипке — на преодоление. Выкручивая пальцы и безбожно фальшивя, я играю Брамса, пробуя преодолеть в себе Ли — Ли. Во второй части концерта тема скрипки даже не основная, в оркестре она у гобоя, а скрипка то всплывает, то исчезает, и я играю, чтобы почувствовать, что же будет, если голос скрипки, голос Ли — Ли вдруг совсем исчезнет.

Я чувствую, что Ли — Ли исчезает… Поэтому лучше мне этого не ждать — и исчезнуть первым.

Нина, когда жили мы вместе, сама для себя — чтобы я слушал — играла Бетховена. Ну, она скрипачка… Бетховен, между прочим, играл на скрипке так же, как и Брамс, никак не играл, но его концерт для скрипки каждой нотой — как всего удобней — сам под пальцы ложится. Поэтому Нину понять можно, а Брамса с Бетховеном… Я думаю, что они по–разному любили одну и ту же женщину.

Скрипка — высокородная, утонченная женщина, ни в чем не способная упроститься из–за своего совершенства. Она настолько идеальна, что усовершенствовать ее невозможно. Она, как Дао. И в абсолютной безупречности ее драма.

Виолина — имя скрипки. Она итальянка — и через то страстная. Отец ее — итальянский немец Гаспар Дунфапругар, о котором мало кто знает. Он, можно сказать, физический отец, а духовные отцы Виолины — Андрео Амати, Антонио Страдивари, Джузеппе Гварнери… Они вдохнули в Виолину таинственный голос.

После их смерти многие пытались разгадать тайну голоса Виолины. Сотни сестер ее разбирались по частям, отдельно исследовались деки, обечайки, грифы, формы эф… Спустя двести лет француз Клод Вильём решил, что секрет разгадал: он в возрасте дерева. Он принялся искусственно старить в печах дерево, из которого делал скрипки. Они действительно зазвучали почти как у Амати и Страдивари, но через сто лет онемели. Все как одна.

Как вам такое?..

Все, как одна, онемели…

Никто не знал, почему онемели скрипки Клода Вильёма — и их так же разбирали на части, чтобы исследовать деки, грифы, обечайки… Детские игры взрослых людей: в каждом удобном случае все разбирать на части. А тайна не в частях…