Ричард Форд - День независимости

Кто-то еще произносит:

– Фрэнк, позволь этим людям помочь ему. Они умеют. Уступи им место.

Ну вот. Это самое худшее.

Я, пошатываясь, встаю, отступаю на шаг, в толпу. Кто-то придерживает меня большой ладонью за руку, над локтем, мягко помогая отойти, а между тем коренастая женщина в белой рубашке, тесноватых для ее огромного зада синих шортах и следом за ней мужчина похудощавее, одетый точно так же, но со стетоскопом на шее, протискиваются мимо меня и опускаются на искусственный дерн, упираясь в него коленями, и делают что-то с моим сыном – что именно, мне не видно, однако Пол кричит «Неееет!», а потом снова «Винни!». Я проталкиваюсь вперед, прося обступивших его со всех сторон людей: «Дайте мне поговорить с ним, дайте поговорить. Я его успокою» – как будто способен убедить сына, что ему не больно.

Но крупный мужчина, который знает меня, кем бы он ни был, говорит:

– Ты просто постой на месте, Фрэнк, постой спокойно. Они помогут. Лучше постоять, не мешать им.

Что я и делаю. Стою в толпе, посреди которой моему сыну торопливо оказывают помощь, сердце молотит по ребрам прямо над животом, пальцы холодны и потны. Мужчина, назвавший меня Фрэнком, так и продолжает удерживать мою руку, не говоря ни слова, хоть я уже повернулся к нему и увидел длинное, с гладким подбородком еврейское лицо, большие черные глаза за очками, лоснящийся загорелый череп, а увидев, спросил так, точно имею право знать это: «Кто вы?» (Только слова мои оказались почти беззвучными.)

– Я Ирв, Фрэнк. Ирв Орнстайн. Сын Джейка. – Он виновато улыбается и стискивает мою руку покрепче.

Что бы ни заливало воздух краснотой, теперь оно исчезло. Это имя – Ирв – и лицо (изменившееся) из далеких мест и далекого прошлого. Скоки, 1964. Ирв – достойный сын достойного маминого мужа № 2, мой сводный брат, уехавший после ее смерти в Феникс, прихватив с собой отца.

Я не знаю, что сказать Ирву, просто смотрю на него как на привидение.

– Я понимаю, не лучшее время для встречи, – говорит Ирв, глядя в мое безгласое лицо. – Мы нынче утром увидели тебя на улице, рядом с пожарной станцией, и я сказал Эрме: «Вон того человека я знаю». Это ведь твой сын поранился?

Произнеся это шепотом, Ирв бросает сердитый взгляд на медиков, склонившихся над Полом, который в ответ на их старания снова кричит: «Неееет!»

– Мой сын, – отвечаю я и шагаю навстречу его крику, однако Ирв опять удерживает меня:

– Дай им еще пару минут, Фрэнк. Они знают свое дело.

Я отворачиваюсь от него и вижу аппетитную, миниатюрную, лет двадцати с небольшим женщину, у нее волосы цвета пшеницы и желто-персиковый костюм, сшитый из синтетической, похоже, ткани и смахивающий на космический скафандр. Женщина берется за локоть другой моей руки, словно знает меня так же хорошо, как Ирв, и они договорились поддержать меня. Не исключено, что она штангистка или инструктор по аэробике.

– Я Эрма, – говорит она и смотрит на меня, помаргивая, точно ресторанная гардеробщица. – Подруга Ирва. Уверена, с мальчиком все обойдется. Он просто испуган, бедняжка.

Она опускает взгляд на сгорбившихся над моим сыном врачей, и на лице ее появляется выражение неуверенности, а нижняя губа сочувственно выпячивается. Это ее «Шанель» я унюхал.

– Левый глаз, – говорит кто-то из врачей, а следом Пол: «Охххх!»

Тут кто-то произносит за моей спиной: «Эхе-хе». Некоторые из «Смельчаков» и «А» уже начинают расходиться. Я слышу женский голос: «Они сказали – глаз». И чей-то еще: «Наверное, глазной щиток не надел». И еще чей-то: «У него на груди слово “Клир”. Может, он священник?»

– Ты теперь где, Фрэнк? – все еще доверительным шепотом спрашивает Ирв. Его ладонь крепко держит мое плечо. Он рослый, загорелый, волосатый – тип инженера в синих модельных спортивных брюках с красным кантом и золотистом кардигане на голое тело. Крупнее, чем я его помню по нашим университетским годам (я провел мои в Мичиганском, он свои – в Пердью).

– Что? – Голос мой звучит спокойнее, чем я себя чувствую. – В Нью-Джерси. Хаддам, Нью-Джерси.

– Чем там занимаешься? – шепчет Ирв.

– Недвижимостью, – отвечаю я и снова быстро поворачиваюсь к нему, к его широкому лбу, к полным, темным, сочувственно изогнутым губам. Помню я его очень хорошо и в то же время ни черта не имею понятия, кем он теперь стал. Взглянув на волосистые пальцы его руки, я вижу на мизинце кольцо с бриллиантом.

– Мы как раз направлялись сюда, чтобы поговорить с тобой, когда с твоим мальчиком случилась беда, – говорит Ирв и одобрительно кивает Эрме.