Ричард Форд - День независимости

Пока мы грациозно проплываем по шоссе 28 мимо магазинчиков, торгующих свитерами машинной вязки, предлагающих антикоррозийную обработку автомастерских, а дальше мимо заводиков, где варят кленовый сахар, маленьких кукурузных полей, укрытых нетронутым лесом холмов, памятных мне по вчерашней поездке, я вдруг осознаю, что Эрма, подруга Ирва, куда-то подевалась, а он о ней ни разу и не упомянул. Потеря ощутимая. Я уверен, сиди она сзади, Ирв вел бы машину побыстрее и они разговаривали бы друг с другом, а моих личных бед не касались.

Ирв между тем начинает разглагольствовать о Чикаго, говорит, что подумывает, не перебраться ли ему туда, возможно, в Лейк-Форест (поближе к родным Уолли Колдуэлла), тем более что авиастроение того и гляди сядет в лужу, так он считает. Он, как и всякий дипломированный и еще дышащий инженер на свете, поддерживает Рейгана и должен бы сейчас «встать на сторону» Буша, однако ему кажется, что американцам не по душе нерешительность, а у Буша на этот счет не все в порядке, хотя, по его мнению, Буш все же лучше любого из «умственных карликов», которых выдвигает ныне моя партия. Нельзя, однако, сказать, что он полностью исключает для себя возможность «протестного голосования» или предпочтения независимого кандидата, поскольку республиканцы предали рядовых кормильцев семьи, как когда-то нацисты предали «своих чешских друзей».

(На меня Ирв впечатления потенциального сторонника Джексона [107]не производит.)

Я почти все время молчу, с печалью думаю о сыне и о нынешнем дне – две горестные, непомерные потери, не оставляющие никаких надежд на возвращение к былому. Ничего выглядящего не осталось. Только то, что есть. В мире получше нашего Пол голыми руками поймал бы мяч, отбитый одним из псевдоигроков «А», и удалился бы в «Зал славы», гордясь своей распухшей ладонью, и провел там приятное, но не чрезмерно, время, заглядывая в шкафчик, в котором Бейб Рут держал в раздевалке свои вещи, а затем просматривая видеозапись вынужденного аута, сотворенного Джонни Бенчем на второй базе, слушая записанный в тридцатых стадионный гул. Потом мы вышли бы в мерцающее солнечное воскресенье (Пол так и держал бы в руке пойманный мяч), выпили эля Беспечных девяностых, я раздобыл бы аспирин, уличный художник нарисовал бы карикатуру, на которой мы стоим рядом в винтажных бейсбольных костюмах, мы посмеялись бы, побросали «фрисби», запустили с берега какой-нибудь безлюдной озерной заводи мои сигнальные ракеты и завершили этот день пораньше, лежа в траве под пережившим многое ильмом, и я растолковал бы сыну, чем так ценны хорошие манеры, объяснил, что здравомысленная приверженность прогрессу (хоть это всего лишь христианская выдумка) все-таки еще остается достойным, прагматичным украшением жизни, которая может оказаться непредсказуемой и долгой. А еще позже, ведя машину на юг, я свернул бы на проселочную дорогу и позволил ему поупражняться в вождении, и потом мы разработали бы план на будущее, на время, когда останутся позади его трения с законом, – план осеннего возвращения Пола в Хаддам, в его прежнюю школу. Иными словами, у нас получился бы день, который будет вспоминаться и когда он отодвинется в далекое, ставшее безобидным прошлое, когда будет проложен многообещающий курс в грядущее, основанный на постулате о том, что независимость и изоляция – это не одно и то же, когда все концентрические круги встанут по своим местам и расцветет, как она расцветает лишь в молодости, подлинная юношеская синхронистичность (без гавканья и ииик ’ов ).

А вместо этого – чувство вины. Боль. Укоры. Слепота (или, самое малое, корректирующие линзы). Мрак. Скука (в состав которой входят долгие одинокие поездки в Нью-Хейвен и окончательное крушение попыток достичь чего-то большего, нежели уклончивость и несогласие). Всем этим мы могли бы обзавестись, и не выезжая из дома или заново навестив рыбоподъемник. (Уверен, теперь Пол ко мне ни за что не переедет.)

Ирв молчит то ли из уважения ко мне, то ли от скуки, машина переваливает последний холм над 1-88, и я вижу сквозь тонированное ветровое стекло длинное, извилистое, как река, кукурузное поле, сбегающее к узкой долине Саскуэханны, именно там и встречаются две дороги. Из-под высоких зеленых стеблей взвивается и летит над кукурузными кисточками фазан; перелетев ограждение шоссе, он расправляет крылья, пересекает четыре полосы движения и опускается на траву разделяющего дорогу газона.