Ричард Форд - День независимости

– Хрен тебе! Я не могу пить. Мне пятнадцать! – с яростью отвечает Пол, уткнувшись лицом мне в грудь.

– Да, конечно, я и об этом забыл. Так я, пожалуй, подверг бы тебя жестокому обхождению.

Я прижимаю его к себе еще сильнее, ощущая под ладонью колкую подбритую шею сына, наушники «уокмена», сухожилия, вдавливая лицо Пола в мою рубашку, так что нос его утыкается мне в грудину, а бородавчатые пальцы и даже камера врезаются в ребра. Я не вполне понимаю, что делаю или чего жду от него: перемен, посулов, уступок, обещаний того, что нечто важное изменится к лучшему или оправдает мои ожидания, – и все это он выразит на языке, в котором нет слов.

– Ну почему ты такой мелкий говнюк? – с трудом выговариваю я. Наверное, я делаю ему больно, однако отец вправе рассчитывать, что его не станут отталкивать, и потому я притискиваю к себе сына еще крепче, намереваясь держать его так, пока он не изгонит из себя бесов, не отречется от них, не зальется горячими слезами, унять которые могу только я. Папочка. Его.

Однако этого не случается. Мы оба начинаем неуклюже шаркать ногами по тротуару перед тренажерами и почти мгновенно, понимаю я, привлекаем внимание туристов и местных прихожан, вышедших на воскресную прогулку, плюс поклонников бейсбола, направляющихся к святилищу, как следовало бы и нам, вместо того чтобы предаваться здесь вольной борьбе. Я почти слышу, как они бормочут: «Эй, что там происходит? Похоже, ничего хорошего. Надо бы вызвать кого-нибудь. Лучше позвонить. Иди позвони. Копам. Девять-одиннадцать. Куда катится эта чертова страна?» Хотя они, конечно, ничего не говорят. Просто стоят и смотрят. Иногда жестокость гипнотизирует.

Я отпускаю сына, позволяю ему отскочить от меня и вижу его посеревшее от гнева, отвращения и стыда лицо. Мои пальцы зацепили его рассеченное ухо, оно снова закровоточило, маленькая повязка съехала набок. Я перевожу взгляд на свою руку и вижу ярко-красную кровь на среднем пальце и мазок на ладони.

Пол глядит на меня, приоткрыв рот, его левая рука – правая еще держит камеру, которую он вонзал в мои ребра, – засунута в карман мешковатых бордовых шортов, он словно хочет сказать, что к самой своей ярости относится с пренебрежением. Суженные глаза поблескивают, хотя зрачки расширены и нацелены на меня.

– Ладно, пошутили, и будет. Ничего страшного, – говорю я. И улыбаюсь сыну криво и безнадежно. – Дай пять.

Я протягиваю ему руку, другую, окровавленную, тоже засовываю в карман. Остановившиеся на парковке туристы в солнечных очках продолжают наблюдать за нами с расстояния в сорок ярдов.

– Дай сюда сраную биту. – Кипящий от гнева Пол игнорирует мою руку, с топотом проходит мимо меня, отрывает от забора голубую биту, пинком распахивает дверь тренажера и входит в него с видом человека, приступающего к выполнению задачи, до которой у него всю жизнь не доходили руки. (Наушники так и обхватывают шею, камера распирает теперь карман шортов.)

Оказавшись внутри «Дино-Экспресса», он укладывает биту на плечо, подходит к «пластине» и смотрит на нее так, точно она – лужа. Потом неожиданно поворачивает ко мне одухотворенное гневом лицо, опускает взгляд на свои ноги, словно собираясь выровнять их по чему-то, – бита по-прежнему лежит на плече, хоть он и предпринял одну вялую попытку поднять ее повыше. Замах далеко не устрашающий.

– Бросай сраные деньги, Фрэнк! – кричит он.

– Бей с левой, сынок, – говорю я. – Ты же левша, не забыл? И отступи немного назад, иначе замах не тот будет.

Пол бросает на меня еще один взгляд, говорящий, что я предал его самым подлейшим образом, и почти улыбается.

– Просто брось деньги, – повторяет он.

И я делаю это. Опускаю два четвертака в неглубокий черный ящик.

На сей раз зеленая машина оживает гораздо быстрее – похоже, мне удалось расшевелить ее, – верхняя красная лампочка начинает тускло светиться под солнцем. Затем следует стрекот, и снова весь агрегат содрогается, загрузчик вибрирует, резиновые покрышки начинают стремительно вращаться. Первый белый мяч покидает свой резервуар, скатывается по металлической направляющей, исчезает, появляется снова, и проносится над пластиной, и ударяет в сетку точно там, где я стою и размышляю о своих упрятанных в карманы пальцах, и заставляет меня отступить на шаг.

Пол, разумеется, даже не замахивается. Просто стоит спиной ко мне, глядя на машину, бита свисает за его головой с плеча, безвольно, точно мотыга. Бить он намеревается с правой.