Ричард Форд - День независимости

– Отступи немного назад, сынок, – снова прошу я, когда машина предпринимает, гудя и подрагивая, вторую попытку. И еще один снаряд проносится совсем рядом с животом Пола и снова врезается в ограждение, от которого я уже отошел на порядочное расстояние. (Мне кажется, что Пол, наоборот, подступил к ней немного ближе.) – Подними биту повыше, приготовься к удару.

Ритуалы отбивания мяча мы с ним выполняли с его пяти лет – на нашем дворе, на спортивных площадках, на поле битвы времен Войны за независимость, в парках, на Кливленд-стрит (правда, это было уже давно).

– Какая у него скорость? – спрашивает он – не меня, а кого-то еще – машину, силы судьбы, которые могут прийти ему на помощь.

– Семьдесят пять, – говорю я. – Райана Дюрен посылал под сто. Спан – под девяносто. Ты можешь успеть ударить. Только глаза не закрывай (как это сделал я).

Каллиопа приступает к исполнению No use in sit-ting a-lone on the shelf] life is a hol-i-day.

Машина снова начинает биться в истерике. Теперь Пол наклоняется, бита все еще лежит на плече, он вглядывается, полагаю я, в зазор, из которого должен выскочить мяч. Впрочем, когда тот появляется, Пол немного отшатывается назад, позволяя ему просвистеть мимо и снова врезаться в сетку.

– Слишком близко, Пол. Слишком, сынок. Он тебе мозги вышибет.

– Не та скорость, – отвечает он, издает тихое ииик и гримасничает.

Машина готовится к предпоследнему броску. Пол (бита на плече) с секунду наблюдает за ней, а потом, к моему удивлению, нескладно переступает на «пластину» и поворачивается лицом к машине, и та, не имея ни мозгов, ни души, ни снисходительности, ни страха, ни опыта, а лишь умея швыряться мячами, продавливает сквозь темную прореху еще один мяч, и тот, пронизав живой воздух, бьет моего сына в лицо, и сын навзничь рушится на землю с каким-то жутким шлепком – «твок». И вот тут уже все меняется.

За кратчайший промежуток времени, которое воспринимается мной не как время, а как слитный рокот какого-то мотора в моих ушах, я проскакиваю в дверь и опускаюсь рядом с ним на дерн; я словно рванулся к Полу еще до удара. Упав на колени, я хватаю его за плечо, локти Пола притиснуты к телу, ладони закрывают лицо – глаза, нос, щеку, челюсть, подбородок, – и из-под них вырывается долгий, почти непрерывный звук «вииии», который издает он , кучей лежащий на «пластине», напрягшийся, поджавший колени узел испуга и слепящей боли, исходящей я не понимаю откуда, руки мои суетятся, однако они беспомощны, сердце бухает в ушах, точно пушка, в мокрую кожу головы вонзаются иглы, а сама голова опустела, только ужас в ней и остался.

– Дай посмотреть, Пол. – Мой голос звучит на пол-октавы выше обычного, но говорить я стараюсь спокойно. – Как ты?

Тут в меня попадает выпущенный машиной пятый мяч – крепкий удар, словно кулаком по загривку, – и, отскочив, уходит в сетку.

«Вииии, вииии, вииии».

– Дай посмотреть, Пол, – говорю я, и разделяющий нас воздух странно краснеет. – Как ты? Дай посмотреть, Пол. Как ты?

«Вииии, вииии, вииии».

Люди. Я слышу, как они приближаются к нам по бетону.

– Звони сейчас же, – говорит кто-то. – Я их на полпути от Олбани расслышу.

– Это же надо.

– Ничегооо себе.

Лязгает дверь клетки. Туфли. Дыхание. Обшлага брюк. Чьи-то руки. Запах промасленной кожи бейсбольного мяча. «Шанель № 5».

– Охххх! – Пол с силой выдыхает, пытаясь успокоить боль, поворачивается на бок, локти по-прежнему прижаты к ребрам, лицо закрыто ладонями, ухо, которое я растревожил, слишком крепко вцепившись в шею сына, продолжает кровоточить.

– Пол, – говорю я во все еще красноватый воздух, – дай мне посмотреть, сынок.

Голос мой слегка срывается, я постукиваю пальцами по плечу сына, словно надеясь разбудить его, – тогда произойдет что-то еще, что-то лучшее, хоть ненамного.

– Фрэнк, «скорая» уже едет, – произносит кто-то из гущи окружающих меня ног, рук, дыханий, кто-то, кому известно, что я Фрэнк. Мужчина. Я слышу еще шаги и, подняв взгляд, испуганно озираюсь. За оградой стоят, выпучив глаза, «Смельчаки» и «А», за ними их жены, лица у всех мрачные, встревоженные.

– Он что же, шлем не надел? – спрашивает один.

– Нет, не надел, – громко подтверждаю я, ни к кому не обращаясь. – Он ничего не надел.

– «Винни, вииии!» – снова кричит Пол, не отрывая ладоней от лица, прижимая темно-русую голову к грязной белой «пластине». Этих его криков я не знаю, никогда их не слышал.

– Пол, – говорю я, – Пол. Просто успокойся, сынок.

Ощущения, что приближается какая-то помощь, у меня нет. Хотя где-то неподалеку раздаются два резких «бип-бип», потом тяжкий рокот мотора и снова «бип-бип-бип». Кто-то произносит: «Ну слава богу!» Я слышу новые шаги. Руки мои сжимают плечи Пола. Я чувствую, каким жестким стало его тело, полностью сосредоточенное на боли.