Александр Проханов - Громкая тишина

— Мало ли что говорят, — неопределенно отозвался Князев. Что-то в мрачных неподвижных глазах и твердых лицах торговцев ему не нравилось. Тут ведь иногда как бывает: работает дехканин в поле, мотыгой землю ковыряет — вроде бы делом занимается, мирный человек, которого надо охранять, защищать, а ночью этот мирный человек отбрасывает мотыгу в сторону и хватается за автомат. Так и эти почтенные старцы неопределенного возраста, которым и тридцать пять лет может быть, и семьдесят: стоят с комками мумиё, завернутыми в целлофан либо в лощеную бумагу, — вроде бы торговлей занимаются, а сами высматривают зоркими глазами, что кругом происходит, запоминают все, при случае могут даже ножом в спину пырнуть — пырнуть и испариться. Ухо с ними надо держать востро. — Говорят, что кур доят. Да и где ты пятьсот афгани найдешь?

— Пятьсот афгани на пятьсот болезней — это недорого, — гнул свое Матвеенков. — По одной монете на одну болезнь, а, товарищ сержант!

— Упрямство — не порок, а знаешь что?

— Очень недорого. К концу службы обязательно скоплю пятьсот афгани и куплю ком мумиё, — Матвеенков покрутил головой, панама лихо завертелась у него на макушке, словно шляпка гриба, рубанул рукою воздух. — Обязательно куплю.

— Не скопишь ты пятьсот афгани, не до этого тебе будет, — сказал Князев и в следующий миг пожалел, что сказал: Матвеенков сжался, усох, будто его прибило морозом, лицо сделалось обиженным, каким-то детским.

— Я хочу, товарищ сержант, чтоб в деревне было это лекарство, — протянул он. — И оно будет!

Ишь ты, упорный паренек!

Налево за базаром, на пустыре, было разбито несколько больших брезентовых палаток-шатров. В палатках тех были сложены три дизеля, привезенные недавно на машинах, с большим причем трудом, через горы, по узенькой дороге; еще генераторы, кое-какое оборудование — в общем, все, чтобы этому полугородку-полукишлаку можно было дать электричество. Палатки с электростанцией охраняли пятеро афганцев и отделение из негматовского взвода.

За базаром вдруг сыро громыхнуло, грохот уничтожил все звуки вокруг, небо откатилось, оторвалось от земли, словно бы освобождая пространство высокому грязному снопу, взметнувшемуся около глиняного дувала, окружающего базар.

«Граната!» — мелькнуло у Князева в голове. Глянул налево, туда, где стояли палатки. У палаток было тихо. Били справа. Князев сжался: от утренней безмятежности, блаженства, от тиши и непритязательного ленивого разговора, который они вели с Матвеенковым, следа не осталось, внутри, под сердцем, будто коптюшечка запалилась — слабый костерок, заставляющий держаться в напряжении. Хоть и немного в нем дровишек, а каждая жилка, каждая мышца — в натянутом состоянии, и Князев всегда бывает благодарен этому костерку за то, что не дает он раскисать. Оглянулся на торговцев «кровью земли» — как они ведут себя? Торговцы внимательными цепкими глазами, в которых от былого спокойствия и мудрости — «все мы перед вечностью равны» — ничего не осталось — лишь колючесть и ночная тяжесть, где не было ни одного огонька, — внимательно следили за ними. «Ведь точно — душманы!» Недаром перевод слова «душман» на русский означает «плохой человек». Но поди докажи, что они душманы. Тут же предъявят «неотбиваемые» документы — справки с печатями — в карманах халата этих справок найдется, наверное, добрых полдесятка, будто других документов и не бывает, все справки, справки, справки, а затем заявят, что «шурави» — советские — обижают мирных дехкан. Да и не могут они с Матвеенковым проверять афганцев, не имеют права, это должны делать сами афганцы. Но эти цепкие изучающие глаза, старающиеся забраться под гимнастерку… Князев даже плечами передернул. Покосился на Матвеенкова: как он?

Матвеенков был спокоен. Только глаза округлились, сделались испуганными, ярко-желтыми, словно яичный желток, совиными.

— Из гранатомета били? — шепотом поинтересовался он.

— Из него, — проговорил Князев тоже почему-то шепотом. Поймал себя на том, что ему не хочется, чтобы его голос услышали торговцы, засекли, потому и говорит сипловатым, просквоженным горным ветром шепотом. В следующий миг услышал близкое, хриплое, выбитое из рта резким дыханием:

— Кня-я-зев!

Увидел, как из бокового проулка, перепрыгнув через глубокую, с запыленным красным дном канаву, выбежал лейтенант Негматов.

— За мной! — скомандовал Князев своему подопечному.

«Не дай бог, кто из наших попал, не дай бог», — забилась, заметелила, словно подбитая птица крыльями, мысль.