Александр Проханов - Громкая тишина

Но легко сказать — выбираться! У «уазика» дверцы неудобные, застрять в них просто, обязательно образуется пробка, кто-то своим телом выход забьет, и тогда все кончится плачевно — пули покромсают живую человеческую плоть. Другое дело, когда нет брезентового верха, из кузова сразу можно выпрыгнуть на землю, кубарем скатиться в кювет и уже там осмотреться, занять, если надо, оборону.

Здесь все заставляет человека заглядывать в себя, пересматривать начало начал, отделять от прошлого шелуху, все легковесное, что накопилось за годы, оставлять только память, а все былое сдавать за ненадобностью на склад; там разложить все аккуратно по полочкам, приметить, что где находится, чтоб в случае ностальгических приступов извлечь и вернуть на старое место — и память будет в случае душевной квелости греть.

В общем, опасность требует от человека перерождения. И ничего тут поделать нельзя. Вот смотришь, у иного бывшего кухонного жителя и появляется особая сметка, страсть, желание усовершенствовать некие технические приспособления, и он отрезает брезентовые верха у «уазиков», спиливает стойки или скручивает синей изоляционной лентой автоматные рожки, спаривая их «крест-накрест», чтобы не ковыряться в опасную минуту, не выдергивать из подсумка новый рожок, не терять на ненужных движениях время, — десятая доля секунды стоит порою человеческой жизни, кто быстрее, тот и побеждает, — а мгновенно поменять один рожок на другой, уже привязанный лентой к первому, и снова вести стрельбу.

— «Уазик» пришел, — Негматов отвердел лицом, умолк, губы у него запеклись, заскорузли, сжались в твердую линию, в черных непроницаемых глазах завспыхивало, замерцало что-то синее, далекое, непрощающее.

«Уазик» описал дугу, тормознул и стал так, чтобы в случае стрельбы люди были защищены его корпусом. Тюленев был опытным парнем. Скрипнул тормозом-ручником, подтягивая его, выпрыгнул из машины, следом за ним Князев, тяжело бухнув сапогами о землю. Затем спрыгнула девушка, сидевшая рядом с водителем, — невысокая, ладная, подвижная, в кремовой хлопчатобумажной форме, перетянутой офицерским ремнем, на котором висела маслено-желтая, сшитая из хорошей кожи кобурка небольшого пистолета. Негматов знал ее — Наджмсама, две недели назад прибыла из Кабула, партийная активистка, славная девчонка с нежной душой и пронзительно-синими, яркими, как диковинный, любимый женщинами камень-лазурит, глазами, в которых никогда не истаивали ясность и надежность, свет доверия, что-то очень доброе, и, глядя на Наджмсаму, каждый думал, что этой девчонке не воевать бы, не рисковать собою — она ведь для жизни создана, а не для смерти, — а радовать людей, петь песни, печь хлеб и варить пачу — вкусный суп, напоминающий знаменитый армянский хаш, на медленном курном огне мангала жарить чопан — пастушечий шашлык, растить детишек.

— Наджмсама, — Киямуддин попробовал улыбнуться, но боль тенью пронеслась по его лицу, сплюснула черты. Будто утюгом прошлась, вдавила рот внутрь, из уголков губ выбрызнули струйки крови. — Прости, Наджмсама, — прошептал Киямуддин.

— Киямуддин, Киямуддин! — Наджмсама звала его, но Киямуддин уже закрыл глаза, ему было худо, совсем худо, болевая тень снова стремительно пронеслась по его лицу, и Киямуддин не ответил на зов Наджмсамы.

— В машину! — скомандовал Негматов. — Поезжай в госпиталь ты, Князев и-и… — Негматов взглянул на Матвеенкова, что-то сомневающееся, холодное промелькнуло у него в глазах: Матвеенков был еще необстрелянным романтичным школяром, а вдруг какая-нибудь беда в дороге приключится, на засаду нарвутся?

— И Матвеенков, товарищ лейтенант, — подсказал Князев.

Не дело это, когда младшие приказывают старшим. Негматов поморщился, но согласно наклонил голову:

— И Матвеенков! — Снова поморщился, будто боль резанула его по глотке, он оказался засыпанным в могиле живым, ощущающим судорожный бой сердца, колотье в висках, резь под ключицами, на спинной хребет надавила такая тяжесть, что даже кости начали трещать, — ему было жаль Киямуддина, он сам готов был сорваться, довезти его до госпиталя, но нельзя — взвод не должен оставаться без командира. Если что случится — это трибунал, позор, постыдная боль, которую ни с какой болью не сравнить. — Поезжайте! — отбил он рукою.

Киямуддина положили в кузов «уазика», Матвеенков сел на пол, приподнял голову раненого, устроил у себя на коленях, Киямуддин попытался что-то сказать, но не смог, из углов рта только тянулись-текли слепяще-красные струйки. Матвеенков сделал неосторожное движение головой, панама на макушке крутанулась сама по себе, Матвеенков посмотрел на Наджмсаму — не видела ли она? Наджмсама в другой раз обязательно бы прыснула, но тут только горько улыбнулась, взяла у Князева кусок бинта, стерла кровь у Киямуддина со рта.