Александр Проханов - Громкая тишина

Громыхая сапогами, чувствуя сзади топоток легкого, совершенно невесомого на бегу Матвеенкова, Князев промахнул базар, стараясь никого не сбить — жахнешь своим телом какую-нибудь старушонку — международный скандал получится, — прижался к дувалу, огораживающему лавки базара, за которым грохнул взрыв, выглянул на улицу. Сзади ему ткнулся лицом в лопатки Матвеенков, чуть не опрокинул. Князев хотел было выругаться, но сдержался, зажал в себе дыхание.

Улочка была пуста, словно взрывом с нее сдуло все живое. У палаток-шатров было тихо, никто не маячил: часовые залегли за мешки с песком. А справа, совсем недалеко от них, нырнув капотом в придорожную яму, заросшую высокой, смахивающей на полынь травой, стояла «Нива» с распахнутыми дверцами и напрочь вынесенными стеклами; над крышей взметывалось слабенькое синеватое пламя, высоко задранный багажник, схожий с сундуком, был снесен. Князев поморщился от боли и внутреннего оцепенения — бывает такое: схватит жесткая одубелая рука сердце, сдавит так, что невозможно дышать, горло обмокрит чем-то противным, липким, выбьет слезы из глаз, и нет никаких средств, никакого лекарства, чтобы с этим бороться. Потому что Князев знал, что ничем уже не сможет помочь двум людям, лежавшим в красной пыли и подмокавшим также красным, вязким, маслянистым.

— Вперед! — скомандовал Негматов и, гибкий, легкий, в выгоревшем солдатском кителе, к которому были прицеплены офицерские погоны с темными защитными звездочками, не останавливаясь, вынесся на улицу, побежал направо.

Один из двоих, незнакомый, с посеченным оспой круглым лицом и висячими усами, делающими его похожим на запорожца, лежал, неловко подогнув под себя ноги. Живые никогда не подгибают под себя так ноги, если конечности, естественно, не перебиты, обязательно стараются освободить их, снять нагрузку — значит, этот человек был мертв. Князев всмотрелся в его лицо — лицо было незнакомо, и Князева немного отпустило, сжим руки, державшей сердце, ослаб. А вот второй человек еще шевелился в пыли, старался поднять голову, но никак не мог. Этот человек был хорошо знаком Князеву, он командовал афганскими ребятами, охранявшими палатки с электростанцией. Из углов рта раненого вытекали яркие тонкие струйки крови, непроницаемо-маслиновые глаза от боли посветлели, сделались водянистыми, прозрачными, выжженными изнутри, плескалось в них что-то горькое и одновременно яростное, жгучее. Жилистыми большими руками, на которых вспухли узлы вен, раненый хватал спекшуюся землю, мял, дробил — руки у него были сильными, добрыми, умели и любили делать любую работу, пальцы — длинными, ловкими, с утолщениями на концах — наросли мозоли, — с твердыми, крупными, покрытыми коричневой ногтями, работать бы да работать таким рукам, да теперь уже все — отработались руки. Матвеенков вновь, как и у базарного дувала ткнулся Князеву лицом в спину, задышал сипло, часто, загнанно, поглядел на лежащих и задавленно, тоненько, по-щенячьи заскулил.

— Отставить! — бросил Негматов жестко.

Матвеенков сжался, будто мышонок — то, что он видел, было внове.

Человека, лежавшего подле убитого, звали Киямуддином. Негматовские ребята переиначили его имя на свой лад и величали дядей Федей. Он действительно напоминал какого-нибудь ростовского либо кубанского дядю Федю — сельского силача, что запросто, двумя пальцами мнет монету, — будто это не монета, отчеканенная из плотного жесткого металла, а податливый хлебный мякиш, который как хочешь, так и раскатывай, — от куска свинца отщипывает крошки, плющит их, скругливает в дробины, поднатужившись, ломает пополам каленый новенький напильник, который сломать не то что истончавшуюся, поеденную ржавью, старую, стертую подкову, — на новый напильник сила недюжинная требуется. Лицо у Киямуддина было круглым, словно каравай хлеба, добрым и каким-то затейливым, с хитрецой, будто бы Киямуддин всегда в заначке держал какой-нибудь фокус, которым готов был удивить и любопытного сопливого мальца, и взрослого человека, либо одарить конфетой, или блескучей, радостной, как рождественская игрушка, безделушкой, каких у дяди Феди было полным-полно в бездонных карманах широких, сшитых по принципу «есть две штанины — и ладно» брюк. Брюки эти дядя Федя, естественно, никогда не гладил — он был холостяком, закоренелым и уверенным в себе, уже старым, как он считал, для жениховства, хотя имел на «балансе» всего-навсего тридцать восемь лет, — колени отдувались, вольно полоскались на ветру, были белесыми оттого, что дядя Федя часто оглаживал их руками.