Александр Проханов - Громкая тишина

Забьется сердце гулко, нездорово, заслонит своим боем все звуки вокруг — уйми сердце, чуть ли не собственной рукою стисни его, зажмись, в клубок сложись, тенью самого себя сделайся, но держись — ведь за тобою стоят твои ребята, связчики-братья — как в альпинизме, где люди опасные участки проходят в связках, — и от тебя, от того, какой ты — собранный, либо, наоборот, раскисший, превратившийся в вареный изюм, хоть компот из тебя готовь, — зависит жизнь их.

В конце улицы промелькнула машина. Такси. Старый французский «ситроен», желто-белый, за ним — еще одна машина, тоже такси, только черно-белая. Похоже, машины эти — из Кабула. То ли свадьбу какую обслуживают, то ли принято решение, что столичные такси должны приезжать и в малые города, в городки, кишлаки и селеньица, прижимающиеся к горам. Тут все живое жмется к горам. У каменных рыжих круч и защиту проще найти, и от ветра укрыться, и топливо — живучую жилистую арчу — сыскать. Топливо тут зимой дорогое — дороже зерна…

Вслед за такси, мгновенно скрывшись в тяжелом пылевом облаке, мелькнула тележка хазарейца — темного, словно сажей припыленного от работы и уличной копоти, проворного — вон как тянет человек грузовую тележку, от машины не отстает. Обычно хазарейцы угрюмы, голос подают редко, говорить почти не говорят, будто не знают языка, либо вообще немые от рождения; работа у них одна — перевозить тяжести. Выходит, что и душа хазарейца — в тележке, в колесах, в копнах сена, в узлах и баулах, в мешках угля, которые ему приходится возить. Не позавидуешь хазарейцам — самым молчаливым, самым бедным людям Афганистана. Иная судьба им необходима, иной уклад, иные заботы, и не за горами все это. Пора хазарейцу с тележкой прощаться и переходить на механическую, бензиновую тягу.

— Что это за машины? — сдернув панаму с носа, деловым тоном поинтересовался Матвеенков.

— Такси, — односложно ответил Князев, но односложного ответа оказалось мало. Матвеенков, ходячий лопоухий колобок, подражая Князеву, старался все на ус намотать, все понять. Поговорка про то, что любопытные мало живут и вообще «любопытной Варваре нос оторвали», выдумана ленивыми людьми для потакания собственному безразличию, для оправдания своей лени. А если припекает, если опасно, то выживает, извините, только любознательный человек, который по звуку пули узнает, откуда она выпущена, а по хрипу выплюнутого из горловины гранатомета заряда — где эта железная смерть шлепнется.

— А почему они разного цвета, такси-то? — любопытствовал Матвеенков. — Принадлежат разным частным компаниям? Окраска почему разная?

Вот парень — мураш-почемучка… При Дауде, который довольно умело спихнул с трона своего предшественника Захир-шаха, окраска машин была совсем иной. Но один из родственников Дауда имел лакокрасочное производство. Исходя из принципов, которые ему казались справедливыми, Дауд решил: почему бы не порадеть родственничку, не дать ему возможность заработать? Своя рука — владыка, потому Дауд распорядился, чтобы все такси выкрасили в черно-белый цвет. Туловище машины — в черный, крышу с частью кабины — в белый. Амин, который пришел к власти после Дауда, хоть и разыгрывал из себя марксиста, и корчился на митингах, выкрикивая бессребреные лозунги в микрофон, а руку под стать Дауду имел, тоже не прочь был поживиться. И у Амина — вот совпадение — тоже был знакомый лакокрасочный король и тоже в близких родственниках значился, на генеалогическом древе это яблоко где-то рядом болталось.

Почему бы не пойти по проторенной дорожке и не откусить немного от пирога, который уже попробовал Дауд? Амин дал команду выкрасить все такси в желто-белый цвет.

Команда, естественно, была принята к исполнению, но до конца все-таки перекрасить не успели — Амина взяли за воротник и выдернули из кресла.

Так и ходят по афганским дорогам такси черно-белые и желто-белые. Как и деньги афгани… Афгани здесь тоже старые, новые еще не отпечатаны.

Снова покрутил Матвеенков круглой головой налево-направо. Сейчас обязательно еще какой-нибудь вопрос задаст, не утерпит ведь. Голова у него крутится, будто вместо шеи хорошо смазанная втулка. Панама в свою очередь тоже на голове крутится, словно новенькая, еще непомятая миска. Панама у Матвеенкова действительно новенькая, невыцветшая, болотно-защитная, «военного», как почему-то принято считать, цвета. А у Князева панама — на износе, он в ней и патроны хранил, и воду пил, и вместо утирки пользовался — выцвела, обелесела, сделалась мягкой, как салфеточная бумага, которая нежна и невесома. В общем, настоящий головной убор солдата.