Александр Проханов - Громкая тишина

Матвеенков двигался рядом — маленький, круглоголовый, с оттопыренными ушами. Панама на гладкой голове вертелась, как тарелка. Матвеенков часто оглядывался: все тут ему было интересно.

— Смотрите, товарищ сержант, какая девчонка! Класс! — Матвеенков стрельнул взглядом по тоненькой фигурке, показавшейся в глиняном проулке. Князев посмотрел в проулок. — Небось в школе учится, — сказал Матвеенков. — Из хорошей семьи.

Но девчонка эта в школе не училась и вряд ли вообще знала грамоту — она была замужней женщиной. Хотя по возрасту она могла еще считаться девчонкой — ей было лет пятнадцать-шестнадцать, не больше.

— Тут замуж, Матвеенков, женщины рано выскакивают. Смотришь иногда, идет девчонка, нежная, глаза маслиновые, удлиненные, челка на лбу, улыбка во все зубы, детская, открытая — ну школьница, обычная школьница, в седьмом классе учится или в восьмом, а на деле оказывается, что у этой школьницы уже трое детей и четвертый намечается. Так и эта девчонка!

— Ого! — взрослым понимающим тоном воскликнул Матвеенков. — А чадра где же? Ведь замужние женщины чадру носят, да?

— Раньше все носили, сейчас в основном в горах да в дальних кишлаках. В Кабуле, например, только те, кому нравится.

— Либо когда муж потребует, — Матвеенков хмыкнул. — Для полноты семейного счастья.

— Да, либо если муж потребует. Чадра разного цвета бывает. Фиолетовую, темно-синюю и черную носят пожилые женщины, голубую, сиреневую, охряную, песочного цвета — молодые.

— Ар-рифметика, — Матвеенков снова хмыкнул. — Какой же тут принцип?

— Принцип один: чем старее женщина, тем темнее чадра.

— Старых женщин, товарищ сержант, не бывает. Существует французский счет: женщины до двадцати пяти лет и женщины двадцати пяти лет. Только два возраста, — Матвеенков сложил указательный и большой пальцы в колечко, потряс «фигурой» в воздухе, — только два. А вы… товарищ сержант… — Матвеенков исказил голос, нагнал в него скрипучести, хриплых прокуренных тонов: — «Чем старее женщина, тем темнее чадра…»

Рассмеялся Князев, ничего не сказал Матвеенкову, натянул ему на нос, как детсадовцу, защитную солдатскую панаму.

Поглядеть со стороны на этих двоих — невольно покажется: беззаботная жизнь у ребят, никакой опасности они не чуют, талдычат о чем-то своем, подначивают друг друга, один длинный, другой короткий, дурачатся. Возраст у обоих тот, когда приходится тормозить, останавливаться на перепутье, где одна дорожка в одну сторону нацелена, другая — в другую, и надо выбирать, куда пойти — то ли влево, то ли вправо… А как узнать, где слаще доля?

Но это только кажется, что два солдата беззаботны. Князев внимательно следил за всем, что происходило, даже выщербины на глиняных, плотно спекшихся стенах дувалов отмечал — не от пуль ли они. И угрюмую настороженность одних домов, от которых веяло недобрым, вызывающим внезапную оторопь и закаменелость под лопатками: а вдруг сейчас из этого дома хлестнет выстрел? — и это отмечал Князев. И распахнутость, доброжелательность других: заходи в такой дом и желанным гостем будешь — хозяин последнее отдаст, чтобы напоить-накормить. И пыль, поднявшуюся недалеко, в унылых рыжих горах, похожих на глиняные горбы, — уж не люди ли там идут, не подоспевает ли душманская банда, чтобы почистить улочки здешнего полугородка-полукишлака пулеметной капелью?

Обстановка такая, что ко всему надо быть готовым. Но кто верит в смерть в двадцать лет, когда все доступно, все свершается легко, дождик и тучи, едва появившись, проносятся со слепящей скоростью и исчезают, словно их и не было, на душе заря играет розовыми волнами, словно бы перекатывается с места на место утреннее солнышко, лицо человека безмятежно и счастливо? Кратка и несерьезна печаль в такие годы, думается только о хорошем.

А опасность, она остро, слезно начинает ощущаться только тогда, когда из ковшичка отопьешь водицы, хлебнешь кое-чего вдосталь да научишься отличать не только черное от белого: вот, это, мол, черное, а это белое, но и переходные ступени — все оттенки серого.

Серое, как известно, рождается из смеси черного и белого. И вообще, кому хочется, чтобы его схарчили, съели черви? Никому. Вот и будь, человек, внешне безмятежен, ясен, словно солнышко, улыбайся и жмурься, разморенный теплом, безмятежным желтым небом, легким движением ветра, который прохлады не приносит — лишь обмахнет лицо и умчится, волоча за собою невесомый столб пыли, а внутренне — держи ушки на макушке, топориком, замечай все и вся, и дружка своего, как всякий опытный солдат, тому же учи. Нельзя позволять себе расслабляться. Даже во сне, даже в больной одури при температуре тридцать девять и восемь, когда на черепушки раскалывается голова, глаза светятся, будто у кролика, красно, слезливо, страшновато, и жить совсем не хочется — все равно живи, будь начеку. Не для себя, для других.