Александр Проханов - Громкая тишина

Но потом неожиданно оказывается, что все это — сон, явь же совершенно другая, и становится неловко перед самим собой, перед тем, что так обманулся… С годами приходит жизненный опыт — годам к тридцати, — и тогда вряд ли уж человек будет обманываться, он станет воспринимать все без иллюзий и парения над землей — как есть на самом деле, так и будет воспринимать.

Где-то недалеко ударил выстрел. Звук откатился в сторону, пробежался по глиняному ломью гор, вернулся, вывел Князева из сна, он вздрогнул, некоторое время боролся с самим собою — не хотелось расставаться с тем, что видел, но хочется не хочется — это дело десятое, пятнадцатое, кроме этих пресловутых «хочется» или «хотелось» есть жесткое, неукоснительное: надо. «Надо» — это приказ.

Даже если взводный лейтенант Негматов подойдет вроде бы просто так, подсядет к ребятам, достанет пачку сигарет, пустит по кругу, потом скажет: «Ребята, одно опасное дело есть, требуются добровольцы. Надо…», то это «надо» будет звучать как приказ.

«Надо» — великое слово, Негматов не будет попусту пользоваться им.

Недавно ночью стряслась такая же неурочная стрельба, громыхнул один выстрел, другой, а потом оказалось, что в соседний кишлак пришли они. Они — это душманы. Князев к ним всегда в третьем лице обращается, как к чему-то неодушевленному — неодушевленному, но опасному: душманы бывают вооружены так, как и регулярные части не вооружаются, — до зубов. Чего только у них нет — гранатометы, автоматы, пистолеты, у каждого за плечами и на поясе — целый склад патронов, если все повытряхивать, сложить в кучу, то гора не гора, а нечто очень приметное обязательно получится. Еще любят из «буров» — старых винтовок, оставшихся здесь с поры английских экспедиционных корпусов, — стрелять. Все норовят из-за угла да в спину садануть — лицом к лицу редко выходят, кишка у душманов насчет этого тонка, хоть и обучали их американские инструкторы, натаскивали и так и сяк, по системе «на выживание», а все равно кишка тонка.

Ножи специальные изобрели. По виду — и не нож, а детская игрушка, фитюлька, на скорую руку сделанная, свиристелка с кнопочкой, а нажмешь эту кнопочку — внутри «свиристелки» сработает пружина, со слепящей скоростью выбьет длинную тяжелую иглу либо лезвие. За пятьдесят метров игла попадает точно в цель. Встречались такие штучки Князеву, держал их в руках, рассматривал — грубо вроде бы сделаны, а работают безотказно, человека прошивают насквозь, бесшумно, словно брус сливочного масла. Если иголка — то след не сразу найдешь, крови нет, на теле только маленькая точечка-укол, а человек — чаще всего афганский партиец, активист — мертв.

Еще душманы любят в кяризах — земляных колодцах обитать, прятаться там, выжидать. Кяризов этих в Афганистане полно, без них летом высохнешь, в песок обратишься, потому что кяризы — это вода. Почва здесь воду не держит, все пропускает сквозь себя, реки пересыхают, летуют в земной глуби, и добраться до них можно только через кяризы — специальные земляные колодцы. Иногда эти кяризы бывают очень глубокими, дна не разглядеть, тянутся они вдоль пересохших речных русел, один за другим, один за другим, с птичьей высоты похожие на аккуратные кротовые норки.

Вылезет иной бородач в черной чалме из кяриза, обстреляет людей из автомата — и снова, как крот, кряхтя скроется в темном своем убежище. А там поди его сыщи — один кяриз подземным ходом соединяется с другим, с третьим — так на многие сотни километров, — душманы в прямом смысле слова проваливаются сквозь землю.

Где-то опять громыхнул выстрел, глухой, стиснутый, словно стреляли сквозь ватный халат, над палаткой что-то тонко пискнуло, звук вызвал невольный холодок: Князев хорошо знал, что обозначает такой писк, притиснулся к сухому, пропахшему землей и неведомой растительной горечью, будто в него набили чернобыльника, но чернобыльник здесь не водится, матрасу, вздохнул сожалеюще — все-таки сон оказался сном. Пошарил около себя, нащупал ремень, брюки, панаму.

— Стреляют, — донесся шепоток с соседнего матраса. Там лежал Матвеенков, первогодок, недавно во взвод прибыл.

— Слышу, что стреляют, — проговорил Князев недовольно, — на окраине бьют. — Приподнял голову, движение было настороженным, бесшумным, послушал: не скрипнет ли что, не треснет ли сухая былка, сучок, не попадет ли под чужую ногу пустая консервная банка либо жестянка из-под пива, не раздастся ли встревоженный голос часового: ночную тишь за полтора года службы Князев привык слушать, как врач больного. Тот каждый случайный хрип-сип берет на заметку, так и Князев. Нет, вроде бы все в порядке, слышны только шаги часового, спокойные, мерные, и Князев тоже успокоился — часовой, если что, предупредит, поднимет. Сказал: — Спи давай, Матвеенков. А то утром ноги таскать не будешь.