Александр Проханов - Громкая тишина

Прошли сквозь туннель — в черный пролом с тусклым мельканием ламп. Ледяной подземный сквозняк гнал дыхание металла, каменной пыли и тьмы — запах земного ядра.

Он отпустил БТР, слабо махнул солдатам. Медленно, едва передвигая ноги, поднялся к себе. Не зажигая свет, отложил звякнувший о кровать автомат. Кинул на стол обгоревший планшет. Вяло стянул брезентовый «лифчик» с рожками. В это время зазвонил телефон. На связи был «четыреста третий».

Комбат упирался в стол разодранным локтем. Стискивал трубку разбитым в кровь кулаком. Докладывал обстановку на трассе. О прошедших колоннах. О потерях в людях и технике. О мерах обороны на завтра.

— Вы хорошо поработали, «двести шестой»! Спасибо! Есть разведсводка. Завтра будет спокойно. Противник ушел с Саланга! У Ахмат-шаха большие потери! Хорошо поработали! Отдыхайте! До связи!

Шорохи, трески эфира.

Он сидел, не зажигая огня. Тихо капало из медного рукомойника. Фосфорным пятном горел циферблат часов. Над горами, невидимые, текли туманные звезды. И под этими звездами в остывших скалах по тропам уходили банды. Покидали разгромленные, с тряпьем и мятой латунью окопы. Уносили оружие. Оставляли заваленные камнями могилы. На двухъярусных койках, в каменных придорожных постах, спали, вскрикивали во сне утомленные мотострелки. И мир, наполненный бесчисленными людскими жизнями, страстями и муками, злом и добром, неумением выбрать между тем и другим, — мир затих надолго в ночи, давая простор поднебесному ветру, реющему безымянно под звездами.

Майор раздевался. Стягивал свои пыльные ботинки, прожженный, порванный китель. Разматывал бинты, освобождая ноющее, грязное, в кровоподтеках и ссадинах тело. Прошлепал тяжело по полу. Долго, медленно мылся, гремел рукомойником, остужал свои ожоги и ссадины, вымывал из глаз и ноздрей копоть и кровь.

Лежал не в силах уснуть, слыша, как стучит в груди сердце. Как давят в глазницах наполненные зрелищами глаза.

В них, в глазах, бесшумно взрывались цистерны, опадая прозрачной капелью. Светлов, тонкий, гибкий, кидался в огонь, метался в кабине КамАЗа. Брызгала и сверкала река, и майор Азис, белозубо оскалясь, сбивал с себя клок огня. Краснело, наливалось пятно в белом перекрестье бинтов, и бледнело, заострялось лицо лежащего на броне Евдокимова. Мчалась впереди транспортера малая желтая птичка, и гора горчичного цвета поворачивала свой рыжий откос. Музыканты, побросав свои трубы, лезли в зеленый фургон. Ревели колонны, мелькали лица солдат. И ущелье громоздило свои горы и кручи, свои горячие, иссушенные ветром вершины.

Он уснул, но и во сне продолжалось движение. Двигались горы, хребты, хрустели, давили, менялись местами. Словно поворачивались огромные каменные жернова. В них сплющивались и исчезали люди, пространства и земли, и он, Глушков, был малым зерном, попавшим в камнедробилку мира.

Он задыхался, хрипел во сне. Стремился пробиться сквозь горы, сквозь слепые мертвые толщи, валившиеся ему на грудь. Звал, выкликал, молил. И оно, выкликаемое, начало вдруг приближаться. Чуть брезжить, сквозить, наливаться синевой. Это был не свет, а предчувствие света. Предчувствие другой возможности жить. И в этом предчувствии были лица любимых и близких, тех, кого когда-то любил, с кем простился, и тех, кого еще предстоит полюбить. Он дышал, тянулся на этот свет, на эту лазурь. Боялся, чтобы они не исчезли.

Ощущение собственной земли — той, где родился, своей деревни, городка, улицы, на которой жил, стократ обостряется, делается пронзительным, когда находишься от этой земли далеко, она обязательно начинает сниться по ночам — сиреневая, нежная, вызывающая невольное жжение в груди.

И чувствуешь себя тогда легко, свободно, счастливо, вслушиваешься в знакомые крики птиц, в шебуршанье воробьев в пыльной листве, в шорохи ветра и медовый звон летней тишины, и почему-то тебе обязательно кажется, что ты совсем еще пацан — босоногий, не познавший грамоты и школы, учительских наставлений, что все еще впереди, в том числе и первое увлечение, первая девчонка в жизни. Но вот какая вещь: ты знаешь, что произойдет дальше, и, пока еще ничего не произошло, волен изменить ход событий — и не изменяешь, только готовишься к томительному сладкому щемлению сердца, к первым страданиям и первой радости, к боли и высоким взлетам над землей — ты готовишься жить.