Александр Проханов - Громкая тишина

— Нормально!

— Ну тогда обедом угощайте. А то весь день без еды.

— Уже готов, товарищ майор! Все будет нормально!

И побежал на кухню, в каменную саклю, где что-то дымилось и вспыхивало.

Подошел ротный Сергеев. Комбат, принимая доклад, наблюдал за лицом командира. Видел, как прямо смотрят его глаза, как он уверен и тверд. Какое облегчение принес ему этот выигранный на дороге бой. Отступили его сомнения и слабость. Сброшено бремя вины. Он укрепился в бою.

Ротный докладывал, как провел этот бой, защитил две «нитки», провел без потерь по своему участку дороги. Душманы обстреляли выносной горный пост, и он, ротный, зашел им в тыл, занял высоту, выбил врага из распадка. Захватил трофеи — четыре автомата и один пулемет.

— На нашем участке прорвали трубопровод, — докладывал ротный, — ну и пришлось на помощь «трубачам» подскочить… Пока они меняли трубу, мы их прикрывали. Ну и капитану помогли, как сумели.

— Этому длинному, как верста коломенская? У которого все стык в стык?

— Так точно, стык в стык! — засмеялся Сергеев. Его смех был молодой и веселый, смех освободившегося от бремени человека.

Подошел взводный Машурин, круглолицый, глазастый.

— Товарищ майор, приглашаем к столу! Как обещано — кекс и компот из туты!

— Да, Машурин, ведь у вас день рождения! Видите, какой салют в вашу честь! «Духи» вам устроили праздник!

— Автомат осколком разбило! Прямо из приклада щепу вырвало! Я его эпоксидкой залью, зашлифую… Пожалуйста, к столу, товарищ майор!

На деревянном столе под маскировочной сеткой дымился борщ. В миске лежал свежий хлеб. Стояли маленькие лакированные баночки с шипучей водой под названием «Си-си», с чекой наподобие гранаты. Дернешь — и с легким хлопком пахнет на тебя апельсином. Пей, наслаждайся сладким прохладным жжением.

— Товарищи офицеры! — поднялся комбат, держа в ладони холодную баночку. — Позвольте пожелать нашему двадцатипятилетнему товарищу счастья, удачи в выполнении воинского долга, ну и, конечно, благополучного возвращения на Родину!

Все поднялись, сблизили свои шипучие консервные баночки. Желали имениннику счастья. И тот улыбался, поворачивал ко всем выпуклые перламутровые глаза.

Не успели пригубить. Грохнуло латунное било — подвешенная на проволоку танковая гильза. Треснула автоматная очередь. Прозвучало: «Боевая тревога!» Повскакали, кинулись на наблюдательный пункт. Оттуда солдат в бинокль заметил перемещение противника.

Комбат прижал к глазам тяжелые окуляры. Смотрел сквозь синюю оптику, как на гребне колышется, идет, не выпадает из сияния линз вереница людей. Белые чалмы, голубовато-серые одеяния, слабый проблеск металла. Отряд душманов, сбитых с вершин артиллерией, уходил на другую позицию. На мгновение обнаружил себя на гребне, прежде чем скрыться в распадке.

— Гранатометчики! — крикнул майор. К бою!

Его крик подхватил взводный Машурин. Уже выталкивали вперед автоматические гранатометы. Уже летели со свистом и грохотом гранаты. Глаза у взводного, став еще шире, блестели стальными точками, красными злыми вспышками.

Майор, прижимая к глазам бинокль, видел: на тропе, где колыхались стрелки, поднялись и опали три взрыва. Когда рассеялся дым, тропа была пустой и безлюдной. Вел бинокль по окрестным горам. Останавливал на вершинах. Тянулся выше, в вечернюю ясную синь. Высоко с ровным звоном, почти прозрачный, шел боевой вертолет…

…Он запомнил тот сон, вернее, ощущение сна. Он летит, счастливый и легкий, словно на крыльях. Под ним голубая земля, проблески вод, зеленые кущи лесов. Необъятная даль, округлая, в легких туманах. По этой дали широкая лента реки, с островами, протоками, проблесками ветра и солнца. Ветвится, ширится, превращается в огромный разлив, в безбрежное до неба сияние.

Позднее он летел на самолете в Сибирь, усталый, напряженный. Прижимался к гудящей обшивке, слушал вибрацию двигателей. Он увидел разлив Оби, идущие по реке самоходки, трассы, газопроводы в тайге. Вдали, безмерное, светлое, сливаясь и ветвясь на протоки, вставало сияние. Туда, на это сияние, летел самолет.

И он вспомнил свой давний сон, вспомнил, что уже однажды побывал в этом небе, пролетал над этой рекой. И вся его нынешняя, реальная жизнь, с заботой, борьбой и усталостью, с полетом на железных моторах — есть выпадение из иной сокровенной жизни, из другого полета и неба, как жесткий, тяжелый осадок…

…И еще один бой в этом долгом извилистом дне. Трасса — красная раскаленная проволока. Последний бросок на крики и зовы о помощи. Афганский наливник с убитым шофером развернулся и встал у скалы, сплющил в ударе кабину. Под цистерной горел огонь, медленно, вяло накалял цилиндрический кожух. Комбат огибал колонну, колотя из пулемета через реку в тенистую гору, синюю на вечерней заре. На ней, на тенистой горе, отчетливо дергалась вспышка. Он замыкал ее на себя, простреливал гору, отрывал от колонны глаза душманов.