Александр Проханов - Громкая тишина

Комбат приехал на пост Сергеева, когда был бой окончен. Два БТРа, остывая, стояли в глубине двора на щебенке. Разорванный, пробитый пулями скат продавился до обода. Замполит Коновалов в маскхалате, не успев стянуть с себя «лифчик», собрал под маскировочной сеткой вернувшихся из боя солдат, недавних, прибывших на Саланг новобранцев, завершал прерванную боем беседу.

Комбат примостился поодаль на мешке с песком. Слушал речь Коновалова, наблюдал солдат. Они, только что прошедшие бой, пережившие обстрел и страх смерти, стрелявшие, видевшие гибель, пожар, выглядели по-разному. Одни, притихшие, что-то старались понять, прислушивались к себе, что-то теряли, что-то с трудом обретали. Эта мучительная работа была видна на их побледневших лицах. Другие, одолевшие первый страх и растерянность, ощутившие бой как выход для избытка молодой энергии, томительной перед боем неизвестности, пережили в бою мгновения удали, молодечества. Эти выглядели веселыми, оживленными, блестели глазами, пересмеивались. Но в них, оживленных, присутствовало изумление: ведь вот же был настоящий бой, и могли убить или ранить, но этого не случилось и, наверное, теперь не случится. Третьи были спокойны, усталы, как после проделанной тяжелой работы. Знали, что она, проделанная, не обеспечивает им отдых, а возможно ее повторение, сегодня, завтра, на долгие дни. И надо воспользоваться кратким перерывом, чтобы набраться сил, не израсходовать зря оставшиеся, а тратить их разумно и долго, во весь срок их солдатской службы. Это мудрое знание было добыто не ими, а бесчисленными жившими до них поколениями, в трудах и в боях построившими свои города и деревни, отстоявшими свои очаги и пороги, сложившими страну и державу.

Так понимал комбат вышедших из первого боя солдат, с кем предстояло ему биться бок о бок в этом тесном афганском ущелье.

— И вот что еще я не успел вам сказать, потому что нас прервали душманы, а это они делать умеют всегда в самый неподходящий момент, — замполит расхаживал перед солдатами, мерил перед ними горячий щебень. — Вот вы сейчас воевали, все хорошо и отлично. Стали после этого боя настоящими солдатами, воинами. Но вот что вы всегда должны помнить, когда вдруг вам станет не по себе. Ну, скажем, усталость, или тоска, или грусть — сами понимаете, бывают такие моменты. Даже у нас, как говорится, у обстрелянных, у ветеранов бывают. Даже у меня, замполита. Особенно зимой, когда бураны завоют. Или в самое пекло, когда к броне не притронься. Когда писем из дома долго нет. Или мало ли что на сердце найдет! Так вот что я вам скажу. Чтобы себя укрепить, не расслабиться, вы вот о чем думать старайтесь. Вы здесь, на этих горах, на этих скалах, помогаете целый народ защищать, который только-только с колен поднялся, захотел свой рост ощутить, а его опять на колени валят! Опять его лбом в землю, ножом в спину, пулей в затылок! Бьют его, бьют, не дают подняться! Вы эти кишлаки защищаете, стариков, ребятишек, а это, как говорится, дело святое. И еще скажу я вам, и это вы никогда не забудьте, даже в самую худую, в самую страшную минуту, — вы здесь защищаете мир, все родное, все драгоценное! Родина смотрит на нас, помогает нам во всякий час! Вот это и хотел вам сказать. А теперь свободны. Разойтись!

Они расходились кто куда. К бурдюку с водой. К недописанным письмам. К простреленному колесу транспортера. Замполит подсел на мешок к комбату.

— Похоже, к вечеру тише становится. Выдыхаются «духи»! Не так бьют, как с обеда. — Замполит отклеивал на ладони кровавый пластырь, закрывавший глубокий надрез. — Явно устали «духи».

— Да и мы не двужильные, — сказал комбат, перешнуровывая пыльный ботинок, отрывая, отшвыривая сгнивший шнурок. — Как твой желудок? Болит?

— Да какой там желудок? Нету сейчас желудка! Это ночью он будет. А сейчас его нет.

— Ты еще здесь поживи. И сегодня, и завтра. Мне будет за пост спокойней.

— Конечно поживу, что за вопрос!

Мимо шел старшина, тот, с кем утром встречались: прилетел день назад из Союза, был утром бледнолицый, в нарядной наглаженной форме, с яркой кокардой. Теперь его было почти не узнать. Серая, жесткая, под стать горам, форма, красное от солнца лицо, на плече автомат, а в руках какие-то жбаны. Кого-то подгонял, понукал. Принимал и осваивал суматошное ротное хозяйство.

— Ну как, старшина, воюете? — спросил его комбат.

— Нормально!

— Как вам Саланг показался? На Кавказ не очень похож?

— Нормально, товарищ майор!

— Смотрю, вы уже и солнечную ванну Приняли! Хорошо загорели.