Александр Проханов - Громкая тишина

— Спасибо тебе, Маслаков!

Тянуло гарью и жаром. Трещало топливо. Чмокало, поливало БТР огненной жижей. И уже горели скаты, струились изо всех щелей смрадные дымки.

— Через донный люк!..

Солдаты понимали без слов. Отбрасывали с днища матрасы. Открывали люк. Обшаривали изнутри транспортер. Захватывали подсумки, оружие. Нерода сорвал с приборной доски и сунул под бронежилет фотографию девушки.

— Пошел по одному! К реке!

Как парашютисты, проваливались в люк. Кубарем по огню, сквозь хруст и клекот, к откосу, и кувырком, голова-руки-ноги — ссыпались к реке, в заросли, к каменной кромке, защищавшей их от горы.

— Давай, давай, Зульфиязов! Чего ждешь?!

— Вместе с вами!

— А ну давай быстро!

С силой потянул, протолкнул вниз, в трепещущее отверстие люка гибкое, упиравшееся тело таджика. Последним взглядом оглядел опустевший, обреченный транспортер. Испытал к нему подобие вины.

«Куда ж нам деваться, пойми!..»

Выпрыгнул. Сгибаясь, пролез мимо горящих скатов. Обжегся об огромный свет, об огромный шумящий жар. Скользнул за таджиком к откосу. И на кромке, готовый упасть к спасительной зеленой реке, вдруг вспомнил: в БТРе остались командирские карты, его командирский планшет.

— О, черт бестолковый! — ругнул он себя, поворачиваясь обратно к огню.

— Куда, товарищ майор! — вцепился в него Зульфиязов.

— Стой! Одним духом! Пусти! — сбросил с себя руки солдата. Заслоняясь локтем, щурясь, дыша в огненную смрадную пасть, кинулся в транспортер. Нырнул в его пекло. В дыму, в языках нащупал планшет. Оббиваясь о кромки, обжигаясь, отхаркиваясь, прыгнул в люк. Кинулся на обочину, слыша за собой нарастающий взрыв. Конус света и ветра с гулом прошел над ним, превращая небо в раскаленный вихрь. Он падал, летел к воде, где ждали его солдаты. Их ртутные лица, их выпученные, отразившие взрыв глаза.

И в этом взрыве, в слепой, открывшейся в мире дыре мелькнула стоглазая, стоязыкая, орущая и беззвучная истина. О нем, Глушкове. О его отце. О другом сгоревшем в давнишнем бою транспортере. О совпадении их жизней и судеб. И все повторилось в тысячный раз, пронеслось из былого в грядущее. Совпали бои и пожары. Деды, отцы и внуки. И в этой раскаленной, пробитой в мироздании дыре сверкнуло чье-то лицо. Оглядело его и скрылось…

…Давнишнее лето на даче, последнее перед поступлением в училище. Он ездил на лошади, с деревенскими сверстниками гонял к водопою маленький колхозный табун. На горячей, золотисто-блестящей спине въезжает в реку. Вода плещет у самых пяток. Гудят слепни. Лошадь, прижав уши, шумно пьет, и он, верхом, окруженный рекой, золотым, струящимся вокруг отражением. Чувствует сквозь счастье и свет: что-то кончается, покидает его навсегда.

Он садился в лодку, старую, с растрескавшейся смолой, с сочащейся из-под гвоздей теплой пахучей водой. Выплывал на середину реки. Ложился на дно, и лежал, и плыл, глядя на облака, на ласточек. Ему на грудь падал мелкий стеклянный дождик. Бесчисленные, тонко звенящие проблески. Лодка, река и дождь. Радость лета. И чувство: что-то кончается, уходит от него навсегда.

Зимой в Москве он вдруг стал рисовать. Недолго, один только месяц. Макал кисть в воду, брал яркий сочный мазок. Снежный двор за окном, белизна. На подоконнике сохнут рисунки — золотые и красные кони, темная лодка на синей воде. И чувство: кончилось безмятежное чудное время. Оно еще здесь, еще рядом, окружает его голосами и лицами. Но относит все дальше, все дальше…

…В сумерках на БТРе замполита он возвращался наверх. Бетонка была пустой, слабо светилась под гаснущим небом. В темноте у обочин чернели остовы сгоревших цистерн. «Как распавшиеся позвонки», — подумал майор. Местами еще трепетали огоньки — догорали корды покрышек. Бульдозеры прошлись по трассе, сдвинули, сбросили железный разбитый хлам, расчистили дорогу для завтрашних колонн.

Миновал поворот у скалы, где два взрыва спалили его транспортер. Отыскал глазами среди скрученных наливников длинный брусок БТРа, без колес, в седой окалине, с круглыми дырами люков. Пахнуло кислым железом, горькой сожженной резиной, пролитым топливом — запах убитой машины. Но с вершин скатывались невидимые свежие струи. Проливались на исцарапанный закопченный бетон, омывали, остужали дорогу. Над черной двойной горой в последней синеве влажно и одиноко замерцала звезда.

Они проехали Святую могилу. Колыхалось тряпье на палках. Надгробие казалось ковчегом с трепещущими парусами и флагами. Мертвый кормчий вел его среди гор.