Анатолий Новиков - Календарные дни

Жанна Матфеевна грустно глядела в окно. Думала она о маме, с которой не разлучалась почти полвека. Родители жили в особнячке, и она навещала их каждый день, и год от года тот дом становился все меньше, но уютней, и посещения эти были так же естественны, как и страх потерять родителей в один из дней. Страх усиливался потому, что детей не имела. Могла бы нарожать в юности от самых красивых и предприимчивых мужчин городка — теперь, после долгой женской практики, она знала — переоценила тогда свое назначение.

…Родин заметил старуху, когда вагон уже двигался. Он равнодушно цеплял взглядом предметы, перрон, лица и фигуры редких прохожих и вдруг привстал пораженный. «Не может быть! — подумал с испугом и болью. — Откуда она здесь могла появиться?».

Как будто мать тихонько шла, и еще старуха с ней. Но мать не знала о поездке и никуда дальше двора не отваживалась ходить, потому что ноги распухли, и он писал, что приедет к Новому году, — так и хотел, чтобы после стольких разъездных лет по-людски провести праздник. Хотелось еще и повернуть время — остаться там до конца.

В сильном замешательстве Родин откинулся на спинку сиденья. Попутчики мешали сосредоточиться и вспомнить важное и нужное. Да нет же, нет, почти заклинал он, не мать осталась на перроне. А если мать? Старуха в черном платке так сильно напоминала мать, что трудно было ошибиться в лице и в походке, хотя у старости больше общих черт, чем особых у человека.

Родин вскочил, озадачив Гурина и Жанну Матфеевну посеревшим враз лицом и сильно неспокойным взглядом, и быстро пошел к тамбуру. Дверь поддалась легко. Хватая ртом морозную струю, Родин глядел на далекую маленькую станцию.

То, что вспоминалось сейчас, не хотелось хранить в памяти, обсуждать с посторонними, хотя у него всегда была отличная память. А та упрямо и всегда в неподходящий момент напоминала о том, что у других было детство, а у него — детский дом. Тогда те дома были полны ребят, но что ему было до сирот и полусирот, если к ним попал именно он, правда, с братом, — легче не становилось до сих пор.

Мать никогда не рассказывала, как ей приходилось в те, послевоенные годы. Как двое были отданы в дом имени писателя Горького — почему-то большинство детских домов носило имена знаменитых писателей, точно они могли скрасить безликое сиротство.

В тот всегда душный осенний день ему хотелось упасть на землю и, никого не простив и не увидев, умереть. Первозданная — а другой он не знал тогда — тоска задавила его и весь мир, в котором когда-то жили мать, братья и он сам. И не требовалось больших усилий порушить тот мир.

Прошли годы. Мать и потом не призналась, что́ в ней погибало и кричало, когда сыновей делила пополам, чтобы хоть двое остались живыми и здоровыми в казенном том доме, — о другом тогда не думалось, не могло. Уже взрослым Родин узнал, как мать смотрела на них, оставленных ею, сквозь тяжелые железные двери приемника-изолятора. А он помнил другое: как вместе с братом, оглушенный, ослепший, подавленный, кружил по двору, еще до конца не веря, что они здесь надолго, что оставлены без привычной, как воздух, материнской нежности и ласки, без ее голоса, глаз и рук. Соседи проговорились с робкой улыбкой, что у тех глухих ворот мать сознания лишилась. Добрые люди отпоили водой, к поезду отвели. И ушел поезд на целых семь лет.

Родин теперь бы под пытками не проговорился, какими горькими и тоскливыми проходили ночи с мыслями о предательстве самого родного человека, ночи с привкусом затейливого гипсового орнамента в спальне, со страхом быть униженным из-за испачканной постели.

Семь лет минуло — библейский срок, и пройдет еще много времени, но Родин никогда бы ни на каком праведном суде не сознался, как Петя Степанов прибежал за сараи, где пацаны про рыбалку орали, и выпалил, что мать приехала — не его, а Васькина мать, и забирает их домой насовсем. Родин до сих пор помнил взгляды вдруг замолчавших тех мальчишек, тосковавших по всем матерям, потому что не знали своей. Он тогда побежал, но не к матери, а в поле, прячась от людей, от разбитых мутных ребячьих глаз. Он впервые — и это было новое чувство — испытал несправедливость и выборность счастья и стыд за него и за то, что кинулся от матери мимо свалки и чахлых кустов акации. Лишь к ночи отыскали его мать с братом.

Матери Родин так и не привык рассказывать о чувствах — слишком долог оказался перерыв в любви да путала еще ложная преграда обиды. Пока все растаяло и прояснилось… Мать считала себя виноватой в этой нежизни вместе, и чем больше она виноватилась, тем сильнее переживал и отдалялся сын. Долго так продолжаться не могло — он и покинул дом, когда ровесники только примеривались из окошек к улице и мечтали о воле.