Анатолий Новиков - Календарные дни

— Мой такой же! — ухватилась за смысл слова высокая. — Нерасторопный, неотчетный.

— Полно, девушка! Не хуже других парень-то!

— Не хуже… Зато одержим великим недугом — бездушием, неотзывчивостью и гордыней!

— Теперь, конечно, детки похуже растут. На днях один прохожей голову камнем расшиб. Невероятное и отвратительное. Печалюсь и плачу за маленьких — кем-то они будут?

— Мне и печалей не надо. Жизнь прожита. Годы большие. Здоровья нет. Дело за «косой»…

— Холода какие вернулись, милая. Помнишь, прежние жаркие лета? Исчезло все без возврата. Как в людях, так и в природе — неприступность, холод.

— Здоровье умаляется, жизнь проходит. Такого уныния не испытывала даже в голодные поры.

— Вот и вещи делают — деньги на ветер! Первые партии выпускают мало-мало подходящие, потом начинают утиль лепить.

— Что вещи? Каждое лето к матерям отовсюду слетаются — только у меня сына нет! Если у нас охраняется детство, то не матерями ли в первую силу оно защищено? Почему же можно матерей попирать, когда немощные? Знаешь, милая, что мой в столице отчебучил?

— Откуда знать? — отвечала вторая, думая о кройке, она не раз слушала историю блудного сына.

— Не поверишь — книги пишет! Чуть со стыда не сгорела, как услыхала. Зачем тебе, спрашиваю, баловство это? В твоих книжках будет много глупых историй и прибауток. Ты не напишешь о главном — о жизни. Не знаешь ее. Погляди, сколько людей зря пыхтят и усердствуют, и ты туда же! Все вы жизни не знаете, не хотите знать!

— Яшин был талантливый писатель, жизнь сельскую знал не понаслышке, — напомнила толстая старушка, шмыгая носом. — Все одно — загнали его под тяжелый свод земли, под спуд. Отпиши своему: если получается, сочиняй детские книжки, оно надежнее.

— Чего только не советовала! Писать надо и умело, и резонно, и укоризненно, и идеологически. Мой же только ум напрягает. Ум-то, пишу остолопу, у всякого, но не у каждого он — мудрость. Я почти малограмотная, а ясно вижу, что слова у него в книжках горько плачут. Просят не разъединять — разъединяет! Умоляют не соединять — соединяет! В детстве его так и звали — «Чужедум».

— Все наладится, девушка! — привычно успокаивала подругу толстая бабка. — Все пойдет под спуд!

— Внушала: как огня беги писаний самостоятельных. Сначала добейся в жизни хорошего и познай ее. В нынешней жизни надо быть тонким, принципиальным, предусмотрительным. Но затащила его нелегкая в народные учителя. Напрасно он думает, что человек подобен бессловесному скоту, который не подлежит отчету о жизни. Там, где кончаются одни законы, встают другие. Нет ничего разумнее самосознания.

— Здоровье ухудшается, жизнь умаляется…

— Конечно, я не одна. Люди навещают — сыновья и дочери приятельниц, соседи. Я им невыразимо благодарна. Не постигни моего сына такая участь — быть сиротой при родных и близких! Мне уже ничего не надо… Годы большие… Жизнь прожита… Дело за…

Гурин очнулся, когда старухи прошаркали мимо, и поглядел на соседей — не почудилось ли? Нет, попутчики, стоявшие в тамбуре и на перроне, видели и слышали бессвязный диалог, жалобы на время, на все житейское, на непогоды. Все подвержено в этом мире одиночеству, как бы подсказывали старухи, — железо — ржавчине, дерево — гнили и усыханию, человек — одиночеству.

— Прямо беккетовский театр разыграли! — хохотнул красивый малый, на него поглядели как на дурака.

Вздрогнув, поплыли нехотя станционные строения. И тут из-за того самого угла выскочили двое — товарищ в ватнике и валенках, без шапки, и другой, веселый, припадавший на ногу и с огромным арбузом.

— Мамки вы дорогие! — тормознулся на бегу веселый, даже пыль снежная брызнула. — Хватайте крепче ягоду на память о далеком лете — нам с ней не поспеть!

— Либо поезд, либо арбуз! — не сбавляя рыси, пояснил первый.

Мужиков втащили сообща в плацкартный, и тамбур тотчас наполнился милым запахом старого грязного вокзала.

— Всё на ходу норовите? — подосадовал железнодорожник. — А с нас потом стружку снимают заодно с премиальными за несоблюдение! Приготовьте билеты, граждане плацкартные!

— Не зуди, пахан! — безарбузный веселый мужик хлопнул проводника по полному плечу. — Мне ногу однажды чуть напрочь не ликвидировало, да не горюю!

Пока рассасывались, тасовались с извинениями пассажиры, у Гурина из головы не шли старушки и вопрос — кто же сын такой-рассякой? В маленьком городке это можно было бы мигом вызнать, и в подробностях. Но зачем? Не читать же неверному потомку лекции, тот сам, поди, в столице тем же, читкой, занимается.