Анатолий Новиков - Календарные дни

Сейчас, в холодном тамбуре, к Родину вернулось точное до мельчайшего оттенка ощущение той давней встречи с матерью и нечистого того стыда. Оно вернулось и будет жить еще двадцать, тридцать, сорок лет — всегда, пока он жив. Душе становилось все неуютнее, она, немая, металась и изнывала.

Смутное дробное беспокойство овладело Родиным, требовало немедленного выхода. Что сделать, чтобы примирить тотчас душу с обстоятельствами, он не знал, — тревога усиливалась.

Тут еще голос матери, глуховатый, без интонаций, звучал под стук колес. Тревога росла, и дыбилась, и требовала действия.

В купе пили чай. Толстый гостеприимный проводник сдержал слово. Позвякивали ложечки в стаканах, шуршала бумага — шла какая-то своя, особая жизнь и у вагонного инвентаря. Гурину хотелось полежать немного, но не пересаживаться в самом деле на другое место — что люди подумают? И он помимо воли впрягался в общественный диспут.

— Родители умерли рано, и я не знаю материнской любви, — тихо, набычившись от смущения, рассказывал Николай. — Зато видел, как любят матери у других. Мне тех картин достанет, чтобы жалеть и любить всех матерей. Мать, по-моему, — это как амнистия для любой женщины. Все после того списать можно ей. Я бы свою, кажется, на руках носил, если бы сейчас вот коснулось.

Жанна Матфеевна ласково кивала на его слова и доставала из чемодана много чего вкусного.

— Наша коллективная печать часто приносит известия прямо противоположного характера, — печально напомнил Иван, шумно выцеживая мутную жидкость, которую на всех железных дорогах не одно поколение проводников и калькуляторов упорно называют чаем. — Прочту иногда грустную историю, а потом долго мерещится, что матери — самый бесправный класс общества, хотя мы давно вроде как бесклассовые.

— Все зависит от конкретного человека, — заявил красивый юноша, бросив осторожный взгляд на Николая. — Тем более что человечество, как известно, состоит из вполне определенных сыновей и дочерей.

— Не может, не должна мать зависеть ни от кого! — горячо возразил Коля.

Но досказать парень не успел. По проходу проворно пробежал проводник. Лицо его обмякло, верхняя выдвинутая губа дрожала, точно он нектар склевывал с цветка.

— Скорее, ребятки! — простонал железнодорожник. — Тот, что раньше один тут ехал, выпрыгнул в степь!

Вместе с другими пассажирами вскочил и Гурин. Но всех опередил человек из соседнего купе. В несколько прыжков он достиг тамбура — последнего в составе, — рванул ручку стоп-крана. Не дождавшись полной остановки, человек кубарем скатился со ступенек и — под откос. Когда выскочили вон плацкартные мужики, молчаливый их спутник бежал далеко от поезда к темному предмету.

По причине внезапной остановки людей со скорого настигла тихая паника, но день разгулялся солнечный, искристый на снегу, и снова всеми овладело беззаботное настроение, даже путейцев не хаяли.

— Сто лет езживал — такого судьба не вбрасывала! — со слезами на глазах искал сострадания проводник. — Зачем мне это представление?

— Обманул, сволочь! — в сердцах пожаловался подбежавшему Гурину молчаливый мужик, истоптавший снег близ железной бочки. — Мне показалось издали, что тут тело лежит.

— Вижу, вон скачет! — проворный Иван уже оседлал высокую насыпь и махал оттуда. — В машину лезет. Стой! Стрелять будем!

Пассажиры плацкартного вскарабкались на крутое полотно двухпутки. Близ железной дороги тянулся зимник, и грузовик на хорошей скорости шел к станции, увозя беглеца.

— Майор вневедомственной охраны Селков! — раскрылся подоспевшему бригадиру поезда молчаливый мужчина. — Отправляйте поезд, чтобы ЧП никакого не вышло, а я останусь тут до выяснения. Дайте знать со следующей станции на эту, что осталось из вещей и документов сбежавшего.

— Постараюсь исполнить, товарищ майор! — козырнул бригадир. — Составим крошечный протокол о задержке и отчалим!

— …Совсем закоченела на ветру! — пожаловалась толстая старуха, освобождаясь от платков в станционном буфете. — Сил моих больше нет! Неужто мало этих… тренировок?

— Правда, Катерина Венедиктовна, блажит режиссер! — согласилась высокая старуха, тоже разоблачаясь до короткой рысьей шубки. — И надо-то снять малюсенький эпизод у поезда, а мы уже, кажется, все поезда западного направления перевстречали — я уж не знаю, что говорить и откуда слов набрать. Скорее бы чаю несли к этому роскошному арбузу.

К ним бежал со всех ног администратор фильма с синими руками и лицом, будто ему гормонов недовложили в свое время.