Анатолий Новиков - Календарные дни

Проводник, посулив чай, провалился. Гурин снял пальто и неожиданно увидел Жанну Матфеевну, одиноко стоящую в другом конце вагона. Гурин вздохнул и пошел проведать попутчицу. Та плакала, капля туши зигзагом сползала по щеке.

— Можно ли слушать без боли? — точно оправдываясь в слабости, спросила женщина. — Неужто наши матери такого заслуживают?

— Успокойтесь, — пробормотал Гурин нескладно. — Мало ли что наговорят старушки?

Жанна Матфеевна сухо и неприветливо — вот чего Гурин никак не ожидал — бросила:

— Спокойных нынче развелось, как болонок. Старые женщины, не в пример нам, не болтают, размышляя о жизни и смерти!

Гурин не чувствовал за собой вины — вежливо извинился и, смущенный, вернулся к обществу. Все разместились вокруг столика, лишь в соседнем купе одиноко сидел молчаливый мужчина с газетой «Советский патриот» — он и на перроне дичился людей. Зимний пейзаж за окном расправился, потеплел. Наверное, так и случается, если не один глядишь на незнакомые леса, поля и увалы. Кто-то должен был начать разговор на расхожую тему.

— Народ стал больно разговорчивым и дотошным! — брякнул, как с лесов строительных упал, очень красивый юноша. — Слабы люди на гадости. Я еще не сталкивался, например, никогда с довольной старушкой, либо такого вида в природе не существует. Взять эту, на перроне. Ну не станет же сын, какой бы ни был он почтительный и покорный, торчать весь век близ матушки и заглатывать ее наставления — всю эту, извините за выражение, философию нажитого опыта, иллюстрированную яркими событиями собственного, но давно уже пройденного пути!

— Помолчи, Тимур, не о том старушки толковали! — остановила его подружка. — Надо быть, по крайней мере, стариком, чтобы всенародно обсуждать бабушек.

— Или дураком, — поддержал молчун из соседнего купе, но его не услышали.

— Кто осуждает, Мальвина? — поднял красавец красивую бровь.

— По соплям такого сыночка кулаком, не глядя на ранг! — определил меру наказания хромой даритель плодов, хотя лицо его не утратило веселого выражения, треугольные воспаленные глаза темнели колюче и жестко. — Самое распоследнее — мать кинуть.

— Не выступай, Коля! — вежливо попросил приятель в добротном ватнике, на котором, казалось, еще теплел номер загадочного учреждения. — Что о нас подумают сгоряча, темпераментный мой? Держать себя разучились в порядочном обществе или, что страшнее, фрондируем коллектив.

— Ты, Иван, нежный человек, меня не подминай ради сучьего приличия! — взмолился Николай, и под глазами у мужика задергалась маленькая жилочка, неизвестная анатомам. — Одергивай тех, кто мать забывает за суетой-дешевкой!

— Вас, сдается, поздновато одернули? — прозрачно намекнул юноша с твердым взором и заимствованной из зарубежных боевиков манерой разговаривать с собеседником свысока. — После мордобоя или похищения мясной полутуши с родного комбината?

— Гнида ты — не при девушке будет заявлено! — с трудом сдерживаясь, ответил Коля. — Ты с каких меня в помет носом тычешь? Чист перед законом? А хочешь, по стенке тебя размажу, как мелкое общественное насекомое?

— Не гневайся, Коля! Не пачкай ногтя! — снова деликатно напомнил Иван, стыдливо прикрывающий темное пятно на ватнике. — Что за манера пикироваться с незнакомыми, но приятными людьми? В других вагонах чаи дружно хлебают, угощают деликатесами и личными телефонами, а мы собачимся. А ведь знаешь, что человек человеку — брат, пусть и сродный.

— Ах, Ванюша! — не уступил возбужденный Коля. — Отразилось на мироощущении столкновение бревна и твоей головы на лесоповале, хотя доктор уверял, что ты выздоровел полностью. Как считать братом того, кто мать бросил?

— Полагаю, что и ваша мать не сильно радовалась, узнав на старости лет от вас кое-что о лесоповале, как вы его именуете, — несильно, но очень отчетливо заметил отдельно сидевший мужчина и аккуратно стал складывать газету.

Колю развернуло. Некоторое время он смотрел в ясное невозмутимое лицо обвинителя. Потом, к облегчению общества, хрипло закашлял и ссутулился на лавке. Что-то сближало этих разных людей, думал Гурин, роднило сильно и зависимо, какая-то тайна, может быть, постыдная, хотя каждый из них прикасался к ней по-разному.

В наступившем молчании Гурин спрашивал себя: сам-то когда, подлец, последний раз писал матери? Выходило, что давно. А про то, часто ли с нежностью вспоминал, — и вовсе бы не заикаться. Красавец, конечно, был противен рассуждениями о стариках, да сам-то чем праведней и лучше? Конечно, старость не самая привлекательная форма мудрости. Но ведь и существует на то изначальная животная, а потом и людская любовь к старикам. А если нет изначального или не хочешь его?