Анатолий Новиков - Календарные дни

— …Товарищи пассажиры! — вкрадчиво пробуждал народ поездной вещатель. Наш поезд несколько отклонился от графика движения, но мы нагоним время в пути. Начинаем утренний концерт!

Василий Родин открыл глаза — за окном было еще темно, видно, скорый тянул через лес. Он закинул руки за голову — в детстве даже ходил так, ладони на затылке, — подумал о времени. Сегодня, как никогда, не хотелось ни догонять его, ни опережать. А начиналось иначе.

Родин покинул отчий дом в семнадцать лет. Отправился не насовсем, казалось. Не в поисках счастья, не от дури, успокаивал он тогда мать, а у той губы дрожали и было испуганное лицо, сама понимаешь, что надо поработать, ты же всю жизнь жила плохо с деньгами, недобирала их и уродовалась, чтобы пятерых поднять, накормить-одеть, тебе и нынче нелегко, и чтоб я, понимая, кусок хлеба спокойно проглотил? — мне захлестнуться легче. Не надо, мама, не плачь, люди смотрят, не стоит твоих слез эта волшебная жизнь. Кто же винит тебя? Виноватых на земле не бывает, тем более — матери. Не стой на ветру, тут, за будкой, потише. Как домой доберешься? Лучше в зале вокзальном пересиди темноту. Вот и поезд, мама. Ну что за меня бояться? От прошлого страхи твои, от прежнего, не в диком же месте устроюсь, народ кругом. Не плачь, мама, думаешь, на слезы глядеть просто? В комнату пустишь ребят из речного училища, они придут, обещали: дров на зиму следующую привезут, распилят, воду носить будут, они же деревенские, тихо в доме будет — без курева и выпивок, поговоришь с ними когда. Да, братаны разбежались по свету, я последний, но они еще сами крепко на ноги не встали, если кому и выпадет из них разбогатеть, а я сам на себя зарабатывать хочу. Не плачь, мама, улыбнись, чтоб хорошее вспоминал, а не только то, что бросил одну. Прощай, мама, устроюсь — напишу, хотя тетка обо всем впрок напишет и наговорит.

Почти два десятка лет Родин искал удачи — вкалывал за троих на северных шахтах, мок на лесобиржах. Там же и деньги просаживал — скарба не имелось, и за все платить сфере обслуживания надо было много больше, чем дома стоило. Но он давал жить буфетчику Жоре, тете Маше — вахтерше и Зинаиде Ксенофонтовне — коменданту общежития, поварихе Исмаиловой, ложкомойке Зойке Пугачевой, сапожнику Оресту Меринову — сколько их было!

Дошло до него: нет такого места, где сорок лет тянется сплошной праздник и рассчитываются улыбками и сердечностью, а если и было, то уничтожено — как зараза. Но, осознав, Родин все равно бегал по стране, мучился, побеждал, постигал — работал с народом. За те же сроки к матери приезжал раза два, ненадолго — торопили как бы дела, а может быть, и впрямь они. Почему-то не успокаивало, что легче матери от общих помощей и наездов стало, — смущало что-то. В последний приезд так, виноватым, и простился. Потом признался себе, что мучило то, что должен бы с матерью жить, со старостью ее, раз никто из старших не собрался — у всех семьи большие и жены злые, а он одинок, — должен бы, но не решился, как ни переживал.

— Вот вам, пассажир, попутчиков целый выселок, — порадовал Родина грузный проводник с медными пуговицами на грязном мундире. — Повеселее дорога пойдет!

— Кажется, я не жаловался на скуку! — пробормотал Родин, вставая и забрасывая постель наверх.

Вошедшие, вопреки прогнозам, уместились в одном отделении совершенно пустого до этого вагона.

Посветлело. Открылась станция с тяжелыми локомотивными ходами, перебранкой ремонтников над вагонами, с электрической паутиной. Все мешалось в голове Гурина с остатками сна, сумбурными мыслями. И две старые, неизящные, как в любом поселке или деревне, женщины попались ему на глаза неожиданно. Может быть, вывернули из-за желтого здания багажно-грузовой камеры. Толстая круглая бабка держала под руку другую — повыше и сухопарую. Старухи были в черных платках и пальто, и эти четкие цвета на грязно-сером снегу усилили ощущение заброшенности. Гурин хотел вернуться в купе, но что-то удержало его.

Вторая старуха, верно, видела плохо, хотя и не нацепила очков, потому обе неверными шагами прогуливались вдоль поезда и оживленно беседовали. Говорила больше и без устали и особого, казалось Гурину, смысла высокая, другая же ласково кивала.

— Лиза молоденькой много читала и стала слепой. Потом, правда, слепота прошла. Скажу прямо — чтение не дает ничего положительного. Знаю это из жизни читающих много. Все надо делать умеренно, тогда и здоровье сохранишь… Да ты слушаешь ли, милая?

— Как же, — поторопилась полная бабка, явно не слушая, и забормотала: — Дома уйма дел: шить, чинить, штопать, вязать, кроить старый дудор на новый лад. Всегда спешу, но нерасторопная.