Анатолий Новиков - Календарные дни

— Съемки ровно в два! — облегченно сообщил он, видимо, тоже истосковался на станции.

— …Нельзя, гражданин! — оттеснял несколько позднее от дверей ресторана взволнованного бледного человека закаленный швейцар. — Закрыто на спецобслуживание. Как, по-твоему, могут актеры горячего поесть или нет? Да не нажимай, вражина!

Родин оттолкнул стража и вбежал в зал.

«Встань свободнее, слегка покачивай бедрами. Полная апатия и безволие. Подчинись покою. Да не то! Давай сначала…»

Молодая женщина медленно выпрямилась, ворочая белками глаз. Вся она, от лица до платья массового пошива и китайских резиновых тапочек, выглядела рыхлой, оторванной от земных соков. Выдержав паузу, резкий голос монотонно повторил:

«Встань раскованнее. Сломайся, прими стойку павиана, руки слабо раскачиваются. Покой и оцепенение. Ты автомат из белково-пластиковой ткани, у тебя цефалоподобное восприятие мира. Та реагируешь на мою интонацию? Значит, живешь и протестуешь. Полное безразличие, забудь себя».

Женщина забылась в раздавленной позе. Пористая ее кожа помертвела и отвисла, глаза остановились невидяще и покорно, только руки слабо шевелились, подчиняясь гравитации.

Маятник Фуко в соборе медленно менял направление. Бывшие святые безучастно взирали с клейм на публику. На одной из фресок два рогатых шерстистых парня волокли к красному раскаленному чану бедолагу, видимо, из императорских функционеров — мытаря какого-то. Толпа завороженно провожала взглядом стальной шар на цепи, закрепленный в центре купола. И все исчезло. «Где женщина?» — крикнул Калитин. Эхо гулко прокатилось под сводами.

С минуту Калитин лежал неподвижно. Тело, скованное наговорами механического распорядителя, с трудом привыкало к свободе.

«Кошмар, точно из белой горячки, — внезапно понял Калитин. — А ведь не женщина та, а я столько лет служил автоматом для исполнения окриков. И бред этот слишком знакомый».

«Нет, — вяло запротестовал защитник. — Все уже далеко позади. Мы бросили пить до того, как пригрозили вшить эсперал в тело».

«Не стоит лгать!. — отчетливо выговаривал внутренний обличитель, совесть, верно. — Нынешние кошмары, страхи, покорность — нормальная цена за твои веселые запойные недели. И в душе тесно, куда ни повернись — тоска».

«И это первый день отдыха? — негодовал защитник. — Сколько можно укорять, обличать, казниться?»

Тут после стука влезла в номер горничная, швабра торчала у нее над головой, точно антенна.

— Сынок, шел бы проветриться в такую жару, — говорила она, быстро приводя в порядок комнату. — Тут такие леса и реки вокруг.

В конце концов, пересилив приступ слабости, Дмитрий Иванович (двадцать семь лет, сутуловат, не судим, прораб сельский, постоянная болезнь ангина, раньше страдал запоями, детская кличка Лжедмитрий) вышел на улицу небольшого городка, куда прибыл отдохнуть. На улице было жарко, как на Анатолийской равнине в середине лета. Весь народ находился в цехах завода, только бабушки торговали зеленью. Из окна деревянного дома, где по пути в Сибирь заночевали декабристы, кричал Высоцкий. На крыше избы мальчик внимательно рассматривал пустое небо. Девушка остановилась рядом и поглядела на Калитина безо всякого любопытства, как городской голубь. Было ей лет семнадцать, одета пестро, точно дама из карточной колоды, ногу отставила так манерно и на кой черт. Тянулось ленивое захолустное время, и надо было начинать отдых.

«Выбрось девчонку из головы! — гаркнул в сердцах невидимый опекун. — Желаешь погулять с дивой? Случайные связи опасны…»

Калитин искал первые слова для знакомства. Под тонкой клетчатой рубашкой запарило, и он смущенно огляделся. Обыкновенная же девчонка — а нет слов или решимости. Вот раньше было так легко с девушками, откуда что и бралось. И этот талант пьянь придушила в нем за малый срок.

«Меня зовут Дима, — игриво, точно дефективный, подумал Калитин. — У меня отпуск… Давай познакомимся и, может быть, понравимся друг другу».

Парень лица ее не видел, не чувствовал ничего, кроме страха, что его высмеют да унизят. Раньше такого за ним не водилось. Поначалу, как прошел приступ, Калитину необходим был просто живой человек, вроде этого юного накрашенного существа, потом захотелось верного, сильного, чтобы мог ухватиться за него в момент очередного припадка, затем сразу же свободного порядочного человека пожелалось, чтобы не тащило от него пятнами провинциального разврата или катафалком. Короче, Калитину вдруг стал нужен идеальный человек. Он и сам с горечью отметил, что чем ничтожнее становился, тем выше делались притязания и претензии, — но ведь и страдания от этого не убывали, хуже и хуже становилось на сердце.