Анатолий Новиков - Календарные дни

В смурные утра прораб любил вспоминать стихи. Натянув брюки, он растворил окно, откашлялся и продекламировал:

— Эрот — старый бабник! — крикнул Калитин единственному слушателю — кочегару котельной. — Можно продолжать?

— Поливай, чучело! — отозвался тот. — Думаешь, мало я тут наслушался и нагляделся?

— Слова перепиши, — служитель котлов и манометров сплюнул черным сгустком.

— Ты моей профориентации не касайся, шмель гималайский! — обиделся почему-то угольщик.

— И как не стыдно? — спросили за спиной.

Калитин чуть не выпал в окно. В дверях стояла живая вчерашняя подружка.

— Слушай, — предложила она. — Меня зовут Уля. Если у тебя есть права, мы можем на мотоцикле покататься.

Сначала они заехали на ипподром. В прохладной конюшне пахло свежими опилками, камфорой, комбикормовой пылью. В крайней крошечной комнате плотный старик возился со сбруей.

— Привет патриархам-шорникам! — Калитин полной грудью дышал запахами детства, и даже старик памятен вроде был.

— Что? — рявкнул дед. — Кричи в ухо! Я глухой!

— Сколько лет настучало, дедушка? — заорал Калитин так, что в денниках забеспокоились кони.

— Обширно, — взгляд патриарха стал лаковым, ломким на свету. — Девяносто первый, как ни кинь!

Над трибунами заурчал динамик. Малый в радиорубке запустил древнюю пластинку:

— Красивая у тебя была жена? — вставила между гнусавыми перепадами песни Уля.

Вопрос, заметно было, дался ей нелегко. Все девчонки интересуются этим, знал Калитин, одна раньше, другая позже. Верно, он рождается с женщиной и сидит в ней крепко, как пырей на обочине дороги.

— У нее не было больших иллюзий насчет меня, — только и ответил отдыхающий прораб.

На его взгляд, затевалась новая история. Неловко было, но высчитывалось. Да, запои кончились, хаос в душе пройдет, уже тает помаленьку. И все старое покажется дурным, подброшенным со зла сном. Наступит ясность бытия и движения. Но и другое тут же подсказывалось. Не осилить было другого, повторного душевного испытания, он-то слишком знал себя. Так и решил — не надо больше искушаться. И еще закрадывалась подлая мысль о зря потраченной жизни, прямо втаптывала в тоску. Все метания, тревоги, алкогольные празднества с дружками обезножили прежние душевные порывы, лишили чего-то главного. Но что это было за главное тогда и что есть сейчас — надо было еще обдумать. Надо было уйти сейчас от суеты бытия. А то, что затевалось с девушкой, тоже было суетой. И не нужно было в новой жизни Калитина. Он знал, что и так прожил в рассрочку почти половину земного своего времени, и торопился найти ответ, как выплатить все это, зная — кому.

Все эти неотвязные мысли не мог выдуть сильный встречный ветер. Калитин любил скорую езду, и, припав к рулю, он наслаждался преодолением пусть районного, но пространства. В три часа на магистраль с проселка вырвался ревущий «КрАЗ». Калитин повернул рукоять до предела, думал проскочить раньше. За его спиной удивленно вздохнула девушка. И Калитину показалось, что с тихим толчком из его груди вышел такой же вялый стон, но не от боли, потому что ее не было. Вся боль ушла в негромкий удивленный вскрик о страшном и ненужном.

В совершенной тишине белые июльские поля неспешно соединились с белым небом без облаков, черная магистраль круто ушла в небо, и конец ее торчал, обрываясь в пустоте, будто ее строили и вдруг бросили. Линии электропередачи, впаянные в бетон, ожили и извивались. Из земли выбегали квадратные птицы с алебастровыми глазами провидцев и нечестиво и резко кричали. Девушка медленно проплыла над ним, раскинув руки и улыбаясь.

Не помня себя от внезапного ужаса, Калитин поднялся, и тут же что-то тяжелое уцепилось за ноги, он упал. Казалось, что прошел час, пока прораб добрался до спутницы и повалился около нее на колени. «Ты можешь встать?» — хотел он спросить, но кровь сильно пошла из горла, и он размазывал ее по груди. Взорвался бензобак, и опять стало тихо. Калитин понял, что их от удара бросило далеко в кусты. Он попытался встать, но правая нога не подчинялась. «Перелом, верно», — подумал прораб, но боли все еще не было. «Ответь, где больно? Очнись, маленькая, — Калитин повернулся на бок и провел рукой по ее телу, голове — видимых ран не было. — Уля, не пугай меня». Она открыла глаза и несколько: секунд смотрела, не шевелясь. «На тебе кровь», — наконец произнесла она еле слышно. «Моя кровь, моя», — обрадовался он и заметил, что пятнал ее кровью. Боль еще не приходила, только невыносимо саднило сердце и бедро. Калитин с недоумением посмотрел на левую кисть — там торчали кости, сухожилия, и с каждым толчком сердца кровь метила землю, траву, широкие листья лопуха ржавчиной, точно растения поразила внезапная болезнь. «Главное, что жива», — медленно заговаривал он судьбу, которая уже шарила по-хозяйски в кустах. Он ощущал необыкновенную легкость и ясность, но в них была и обреченность. И вдруг мысль, что он не сумеет добраться до шоссе, вернула его к полужизни. «У меня все кружится перед глазами, будто лечу», — сказала девушка. «Не говори, полежи, и пройдет», — попросил Калитин. «Я скоро умру», — подумал Калитин, но как-то спокойно. «Не бегай, не кружись так быстро! — лицо Ули побелело. — Я сейчас упаду!» — «Я умру», — снова вспомнил Калитин с уже неприятно-скользким чувством тоски, и ему так не хотелось смерти, что он заплакал. «Потом будет ничего, — кто-то успокаивал. — Страшно только до этого». — «Скорей бы!» — молила все сильнее, страшась, душа. «А Уля?» — спросили его. «Сейчас, — мучительно долго думал Калитин. — Да, отнесу ее к дороге». — «Себя отнеси сначала!» — пробормотал тот же голос, но уже в отдалении. Калитин просунул здоровую руку под спину девушки и, упираясь локтями, послушной ногой, попытался сдвинуть ее с места. Она была очень легкая, и теперь он думал о том, чтобы не захлебнуться кровью. «Куда мы плывем?» — спросила она, глядя в пустоту. Калитин уже дотащил девушку до обочины. Одежда его пропиталась влагой, скользила на травах, и в каждую клетку его крохотного тела теперь возвращалась огромная боль, и оно тяжелело. «Конец — это когда мне не справиться с телом и мыслью? — подумал Калитин. — Но есть что-то выше этой тяжести». В бредившем сознании возникла еще мысль. «Значит, смерть невыносимо тяжела, и она не избавление от тяжести, хотя т а м и ничего нет». Калитин пришел в себя. Они были у бетонной дороги, и он не обманулся, ощутив внезапный прилив сил. «Я умираю, Уля!» — не крикнул он, потому что растерзанная девушка тихо лежала на руке. Пока Калитин тащил ее, рубашечка слезла с плеч, открыв тощие ключицы и маленькие груди подростка. И еще казалось Калитину, что он понял силу желания, того, что живет в засохшем и надломленном ростке, бессознательном, но упрямом в живом стремлении пробиться в единственную зеленую почку, оставить след и плод. Самый строгий судья не увидел бы здесь преступления против жизни — только против закона. Но все законы охраняет жизнь. Он прикрыл ее рубашкой и, собрав остатки воли, выполз на шоссе. Он еще слышал, как его пытались перевернуть, и чей-то голос тянул важный для него слог, а потом увидел отчетливо лицо девушки, но не успел обрадоваться — умер.