Анатолий Новиков - Календарные дни

Платонов упал, когда до ровной площадки оставалось расстояние в два его роста, и, мгновенно поднявшись, заоглядывался во все стороны. Из-под его брюк на ноге показалась кровь — он, видимо, крепко содрал кожу на коленях.

— Почти никакого риска, — он торопливо старался стереть кровь с ботинка, — и никто не видел.

— Кроме меня, — уточнил я. — Если я — никто, тогда ты спятил, потому что разговариваешь сам с собой.

— Нет, нет — закричал он, но водопадный грохот смял и отбросил этот протестующий голос, как заглушал прежде все слова, мы только догадывались о смысле их, не слыша друг друга. — Почти никакого риска!

— Как это? — меня бесила его беспечность.

— Я знаю способ, — сказал он.

— Давай выкладывай, — поторопил я, уверенный, что он выкручивается.

Платонов потащил меня за уступ, ниже к кустарнику — здесь было намного тише.

— Смотри! — выкрикнул он, пригибаясь к скользкому базальтовому валуну и пританцовывая на согнутых ногах. — Надо слиться с камнями, особенно с каждым последующим камнем на твоем пути, а потом подводить к центру тяжести плечи, голову, грудь, подтягивать ноги. Надо прижаться к камню с силой ящерицы.

Я засмеялся.

— Платоша, не вправляй мозги. Пока ты качался там, я тут вибрировал, а теперь…

— Ты поверь, — умоляюще произнес он. — Главное, знать, где у тебя центр тяжести, куда он переместился с последующим движением. Вот если потеряешься — легко загреметь.

— Ладно, никому не скажу. И ты помолчи.

Платонов пошарил в карманах мятой рубашки, извлек сплющенный спичечный коробок, протянул две спички.

— Возьми. Отломи у одной головку. Спрячь обе за спиной. Меняй, как хочешь. Я найду короткую. Это мой секрет, ты можешь пользоваться им.

Мне казалось, что он снова смеется, но я сделал, как он просил.

— Короткая! — сказал Платонов, вытаскивая спичку. Я сжал пальцы изо всех сил, но он вытащил обломанную.

— Короткая! — крикнул он, вытаскивая обломанную спичку второй раз.

— Короткая! — механически объявил он, когда в седьмой раз протянул руку.

Суеверный холодок пробежал у меня по спине.

— Расскажи, — поощрил я его с той легкой снисходительностью и иронией, с какой поощряют дурака сделать неприличность.

— Проще пареной репы, — сказал он. — Короткую почти всегда зажимают ближе к телу. Между телом и длинной спичкой будет короткая. За редким исключением.

— Ну-ну, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

— Я проверял! — вспыхнул Платонов, будто его обвинили в лжесвидетельстве. — Не один раз и на разных людях. Люди всегда такие: самое неустойчивое стараются спрятать поглубже, ближе к середке.

Я смотрел на него во все глаза.

— Треснувшую вазу ставят ближе к центру стола, раненую руку прижимают к груди. Человеку свойственно все оберегать, ему спокойно, когда все около него устойчиво и определенно.

Я повернулся и стал выбираться из ущелья, из Платонова с его сомнительным волшебством, из очумевшего водопада.

— Короткая и надломленная создает ощущение неую-ю-т-а, — сложив ладони рупором, крикнул он мне вдогонку.

С той встречи — стал я замечать — дня не проходило, чтобы он не открыл нам оглушительной истины. Оторопь брала, откуда он умудрялся вытаскивать такое на свет белый. Ну, да мы не очень-то прислушивались к его послушническому бормотанию и череде откровений дивились только поначалу.

Отрочество прошло скоро. Мы уже не бегали, как прежде, — выросли. У всех появилась жизненная цель, ради которой выверялся каждый сделанный шаг. Мы учились рассчитывать. И хотя ненужных поступков стало вроде меньше, взрослая суета заменила в нас пылкость и беспечность молодости. Один Платонов остался прежним, — выбрав совсем уж немодную профессию, поступил учиться в ветеринарный институт. «О господи!» — сказали мы хором, узнав об этом.

Тихой пыльной улицей пригородного поселка мы добирались однажды до летней избы, где снимал он комнату у глухонемой хозяйки. Платонов обрадовался нам безмерно, кричал что-то хозяйке об обеде и, не переставая счастливо улыбаться, ходил за всеми с глупым лицом. Выверенные временем детали крестьянского быта в его комнате были нарушены рассыпавшимися кипами учебников, рулонами бумаг, схемами и таблицами на стенах. Только запах был устойчив и знаком этому жилищу — ветеринарной амбулатории, испеченного хлеба, топленого молока. Платонов забылся и битый час рассказывал нам о таинственной болезни скота — бруцеллезе.

Выпив чаю, мы пошли в поле. Чистый воздух, тихий свет, остывающее тепло потесненного вечером солнца над синей горой, белые облака — все это стало уже непривычным для нас, горожан.