Даниэль Рондо - Механика хаоса

– С ума сойти. Прибывают каждый день. А сейчас еще сирийцы добавились. Впервые в жизни у меня ощущение, что мы с этим не справимся.

– Разумеется, ни у кого никаких документов?

– Большинство уничтожает паспорта, чтобы их не могли выслать назад. Кстати, знаешь, что со мной произошло два дня назад?

– Читал в «Ле-Паризьен». Но там было буквально два слова.

– Я узнал о поставке партии кокаина. Информация была точная: имя дилера и адрес квартиры, в которой хранят наркоту до того, как выбросить на рынок. Мы явились на место рано утром. Мы – это несколько инспекторов и человек десять полицейских для прикрытия. Рутина… Но мы не смогли даже подойти к подъезду. Там стояли часовые, они подали сигнал. Трех минут не прошло, а среди моих людей уже было шестеро или семеро раненых. Это чудо, что никто из наших не открыл стрельбу. Честно тебе скажу, я такого не припомню.

– Даже Ламбертен уже не так уверен в успехе. Ясно одно: наши неприятности только начинаются.

– Ты просил свести тебя с кем-нибудь из местных. Это непросто, но, думаю, у меня есть кое-кто, кто тебя заинтересует. Разумеется, придется принять все меры предосторожности.

– Когда я смогу с ним увидеться?

– Хоть завтра. Он еще мальчишка, вернее, подросток. Учти, я практически доверяю тебе своего сына.

– Как ты с ним познакомился?

– Я тогда только что переехал в Торбей…

По утрам Нгуен совершал пробежку, и предпочитал делать это за городом. Холмы по берегам Сены поросли густым лесом. На него наступали заводы, его уродовали торговые центры и перерезали четырехполосные шоссе, но человеку, знакомому с местностью, не стоило большого труда проложить себе подходящий маршрут через подлесок. Нгуен, нуждавшийся в уединении, про себя называл этот лес своим «козырем». Он разметил для себя десятикилометровую дистанцию. Здесь, в окружении еще не изгаженной природы, слушая жужжанье насекомых и вдыхая влажные запахи земли, он чувствовал прилив эндорфинов. В него словно вливалась сила его предков.

В лесах Юго-Восточной Азии тысячелетиями жили кочевые земледельцы. Они выкорчевывали участки леса, превращали их в поля, а когда почвы истощались, двигались дальше. Эти народы пережили все исторические катастрофы. Нгуен надеялся, что тесное общение с буйной растительностью поможет ему пережить городское свинство.

Он никогда никого не встречал, если не считать двух бегунов, всегда одних и тех же, всегда появлявшихся в один и тот же час. Это были пожарные из соседнего городка, которые на бегу следили по часам за частотой своего пульса. Все прочие – те, кто приезжал в лес выбросить мусор, или оттрахать шлюху, или сжечь свою машину, чтобы потом заявить об угоне и получить страховку, – обычно не совались дальше опушки. Лес с его каменистыми оврагами, с его запахами влажной земли и древесных корней, внушал им страх.

Около года назад, сразу после пасхальных каникул, он вдруг заметил впереди, возле небольшой ямы, образовавшейся у подножия дерева, расплывчатый силуэт человека. Он решил, что это ловушка, и перешел на осторожный шаг. В первый раз за много дней он пожалел, что не прихватил с собой табельное оружие.

Высокий тощий парень с длиннющими ногами лежал на земле в полубессознательном состоянии и дрожал всем телом. Его глаза за круглыми очками закатились. Несмотря на рост, по лицу было видно, что это еще совсем мальчишка. Нгуен сунул руку в карман его джинсов и достал почти пустую упаковку барбитуратов и членскую карточку клуба дзюдоистов Торбея. «Я подумал, что это может быть один из людей Биляла. Мне говорили, что у него есть паренек, который служит ему кем-то вроде почтальона». Нгуен дотащил парнишку до своей машины и отвез в Париж, на улицу Жоржа Бизе, в клинику, где работал один его приятель.

В тот день он спас мальчишке жизнь.

Гарри на тридцать шесть часов поместили в реанимацию. Как только он пришел в себя, сразу узнал Нгуена, что не добавило ему жизненного оптимизма. «Вот черт, легавый. Только этого мне не хватало».

Комиссар, у которого росли двое сыновей, каждый день навещал Гарри в больнице. Разговорить того оказалось не так-то просто. Нгуен садился на стул рядом с его койкой и заводил беседу на какую-нибудь безобидную и пустяковую тему (хотя для Гарри безобидных и пустяковых тем не существовало). Нгуену хотелось понять, что за жизнь у этого парня.

Гарри, славившийся своим талантом рассказчика, отвечал ему путано или односложно. Глядя комиссару в глаза, он не скрывал, что жалеет, что ему не дали умереть. Язык у него еле шевелился, а в его хриплом голосе то и дело прорывалась ненависть, смешанная с отвращением. Когда говорить ему становилось невмоготу, он плакал, закрывая лицо руками.