Юрий Бедзик - Этаж-42

Они мчались уже вторую ночь.

Временами сверяли по карте трассу, посвечивая карманным фонариком. Главное было — оторваться от преследования, достигнуть лесных массивов возле старой польской границы.

К счастью, ночных проверок не было, лагерное начальство еще не знало об их побеге, и Вилли Шустер еще не протелефонировал на жандармские посты приказ задерживать всех подозрительных, разыскивать преступников-беглецов. Густу, может, и не сочтут предательницей — ее будут спасать, за ней пошлют жандармов, чтобы вырвать ее из рук бандитов.

День провели в небольшом леске, в овраге, и снова летели сквозь мрак, сквозь зловещую неизвестность. Впереди был большой город с затемненными огнями, и ехать дальше они уже не могли. Скатив машину в заросшую кустарником ложбину, старательно ее замаскировали и вышли на дорогу.

— Мы возле польской границы, — сказала Густа, глянув на подсвеченную карту. — Геноссе Найда, вы дальше пойдете один. А мы вернемся и будем разыскивать своих друзей.

— А может, вместе со мной? — осторожно спросил Найда.

— Нас ожидают товарищи, — хмурясь сказала Густа. — У нас есть связь, явочные пароли.

— А после войны?

— Когда кончится этот кошмар, вы найдете кого-нибудь из нас в Визентале, — тихо ответил Ингольф Готте.

Они расстались у небольшой речки, в густом лозняке. На другой стороне было первое польское село, там Найде легче найти пристанище, услышать понятный ему язык, а быть может, встретить людей, которые поведут его дальше на восток, укажут ему путь к спасению, дорогу к своим.

Солнце садилось за покрытый тучами горизонт, и кровавое зарево на западе рождало в душе Найды глухую боль. Где-то там остался Звагин, может, еще живой, а может, замученный фашистами. Там был лагерь, где находились друзья, которым уже не избежать гибели: капо Алекс, старый еврей из варшавского гетто Самуил Цангер, маленький, похожий на мальчишку француз Поль Анре и еще один француз — Кристиан Дюмурье, коммунист-печатник из парижского предместья Сэн-Лазар… Густа собиралась вывести и его, но не удалось, и теперь никто уже не спасет этого сухощавого сгорбленного француза.

Попрощались молча. Пожали друг другу руки, обнялись. На глазах Густы сверкнули слезы. Увидятся ли они когда-нибудь? Он оставлял их словно в застенке, среди жестокости, коварства и смерти. Пойдут на явку, а кто их там ждет? Кто откликнется на их пароль? Что, если схваченные гестаповцами товарищи выдали под пытками условный пароль и эти двое попадут в лапы нацистов? Тогда страшным будет их последний час…

Он перешел речку вброд, тенистым берегом протащился несколько шагов, поднялся на холм и, оглянувшись, увидел Густу и Ингольфа. Они стояли рядом в холодном сером сумраке и ротфронтовским салютом посылали ему последнее «прощай».

Ноябрь на дворе, лютует свирепый ветер, срывает пожелтевшие листья, метет по тротуарам, а синь прозрачно и студено раскинулась над городом. Уже возведен восьмой этаж дома, вокруг стало просторней, куда ни глянешь — безграничная даль. Что-то величаво-спокойное ощущает Невирко в этой земной безбрежности, которая открывается перед ним. Правда, времени на разглядывание у него немного, кран не стоит, и у хлопцев сегодня рабочее настроение. На свежем ветерке как-то бодрей работается. К тому же у бригадира Найды взгляд стал строже, появилось в нем что-то недоверчивое, придирчивое. Переживает за своего молодого друга Петра. После ночного происшествия, расставшись с патрульными, Найда ни словом не упрекнул Петю. Милиционеры ушли, дед Жугай побрел осматривать свой объект, Виталий тихонько улизнул. А Найда сел на продавленный диван и попросил Невирко рассказать все как было. Когда дослушал до конца, достал сигареты и глубоко затянулся дымом. И, затянувшись, с такой печалью глянул на Невирко, что тому стало стыдно.

Молчали минуту, другую. Наконец Петр не выдержал:

— Простите, Алексей Платонович… никогда больше такого не повторится.

Найда снова жадно затянулся.

— Не о том говоришь, Петя.

— О чем же надо, Алексей Платонович?

— Кроешься от меня со своей любовью.

— А-а!.. — будто простонал Невирко и сразу сник, потускнел. Говорить было нечего. Он опустил голову и выдавил из себя едва слышно: — Нету любви… Все покончено… — И совсем тихо: — Только больно, Алексей Платонович!

— Я вижу, что больно, — поднялся с дивана Найда. Его большая, разлохмаченная тень накрыла сидящего на стуле Петра. — Потому и девчат привел на площадку. Где всё нашими руками… нашим потом трудовым… — Он положил хлопцу на плечо руку. — Ты вот что… Ты чуток потерпи, не поддавайся. Без дурости всякой… Коли она тебя любит, то придет. Простишь ей, и будет у вас все хорошо…