Юрий Бедзик - Этаж-42

Пробежали две девушки с их комбината. Узнал одну — Полина. Высокая, стройная, в красной вязаной шапочке, с портфельчиком в руке. Учится где-то в вечернем техникуме. Стало неловко. Быстро отвернулся. Хорошо, что не заметила, не спросила, кого он тут ждет. Было странное чувство вины перед Полиной. И еще было странное ощущение какого-то незаконченного разговора. Ведь она так откровенно рассказывала ему о своей жизни, делилась своей болью: мама живет в селе, часто болеет. Старший брат вернулся из армии, но жить с ними не захотел, уехал куда-то на новостройку, на БАМ или на КамАЗ. Есть еще младший братишка, Сашка. Поля любит его, все свободное время с ним проводит, заботится о его учебе, здоровье, досуге.

Темнело, ветер усилился. Прошел мимо милиционер и подозрительно оглядел согнувшуюся фигуру Петра. В парке было темно, неуютно, ни одной живой души там не было, но милиционер все же вошел в ворота, двинулся по аллее между голыми кустами. «Служба! — уважительно подумал Петр. — Интересно устроен мир. Каждый на своем посту. Каков бы он ни был, а ты стой на нем, стой и стереги. Может, этому милиционеру тоже хочется в тепло, к друзьям, а он, видишь, обходит свои владения. Чтоб порядок был. Человек — как часть огромного механизма, где все на своем месте и все должно быть в исправности, все должно знать свой ход. Кто это сказал? Кажется, в книжке о Нельсоне: «Каждый должен исполнять свой долг». Важная штуковина — долг. Не думаешь о нем, вроде и знать его не знаешь, а он — в тебе.

Майя появилась неожиданно. Из какой-то попутной машины выскочила. Потащила его к себе. Едем, едем! Он, не противясь, сел в машину, даже не спросил: куда, зачем? От нее пахло дорогими духами, волосы щекотали его щеку. Была она в замшевом пальтишке и высоких сапожках. Сняв вязаную рукавичку, провела ладошкой по его щеке.

— Неужели это ты?

Как-то необыкновенно звенел ее голос, и он, повернувшись к ней лицом, несмело поцеловал Майю в губы.

— Ну, здравствуй, — сказал просто, хотя от волнения у него перехватило дыхание.

— Милый, милый! — шептала Майя. — Только умоляю тебя: ни о чем не расспрашивай!

Ему и так было хорошо, и было немножко тревожно, и еще какое-то неясное чувство теснило грудь. Не осознавал его, не хотел думать. Но чувство все же не покидало, и от этого становилось еще тревожнее. Да, да, он знал, что должен произойти разговор. О главном… О самом главном… От него не уйти, и от чувства тревожного ожидания не уйти тоже.

Ехали, оказывается, к ним домой. Отец в Москве, мачеха уехала в санаторий «фильтровать» свою печень. Ну, а Голубович…

Тут она замолкла, и он насторожился. Что же она скажет? Она словно споткнулась. Это главное, чего он боялся. Голубович. Заговорила вдруг, быстро и нервно:

— Ты должен знать… Ты обязан знать о моем несчастье.. — В голосе ее была боль. — Всю жизнь я буду платить за свою ошибку.

Выходит, она все-таки сожалела о прошлом, ей было жаль утраченного, и никакого счастья у нее с Голубовичем не было. Нашла себе удобного мужа, вот и все. На душе у Петра стало почему-то тоскливо, вспомнился голый, темный парк, куда вошел патрульный милиционер, и явилась мысль, что он, Петр Невирко, словно целехонький день простоял возле парковых ворот, все ждал, все лелеял какую-то надежду, пока Майка не пришла, и вот сидит она с ним рядом, жалуется на свою несчастную жизнь, и в ее жалобном голосе ему чудится неискренность, стыдливая боязнь, что он станет укорять ее, обвинять в измене.

В Майкиной квартире он был не впервые. Помог Майке раздеться, повесил свою голубую синтетическую куртку на вешалку, вошел в комнату. Сверкающий паркет, ковры на стенах, в углу — цветной телевизор, на полированном столе в центре комнаты — хрустальная ваза. Страшно было ступать в мокрых ботинках по начищенному паркету, но снимать их не стал.

— Пойдем в мою комнату, — потянула его за руку Майя, — здесь неуютно.

Он знал, что они с Голубовичем жили не здесь, а в его квартире. Стало быть, «ее комната» — это было просто возвращением в привычное, в детство. Что-то его взволновало, когда отворил дверь в маленькую комнатку. Словно шагнул в Майкину юность, в далекие ее годы, когда еще девчушкой бегала в школу и все было так просто. А теперь — на стенах какие-то диковинные абстрактные картинки, диван, застланный мохнатой кошмой, поверх нее — пузатые подушечки, возле письменного столика сверкающий ящичек магнитофона «Юпитер» — дорогая штука, с четырьмя дорожками, со стереофоническим звуком.