Юрий Бедзик - Этаж-42

Только заброшенность какая-то во всем, запущенность, будто давно здесь не проветривали… И Майя чувствовала себя в этой комнате неловко, видно уже отвыкла от нее.

Упав на диван, она показала Петру жестом: мол, не стесняйся! Садись. Чувствуй себя свободно. Но ему что-то мешало, подошел к столу, провел пальцем по магнитофону. Пыль? Давно ли касалась этого магнитофона рука Голубовича? И почему Майка молчит о нем?

— Ты странный, — обиделась Майя.

— Извини… обстановка… Надо освоиться, — пробормотал Петр.

Майя принесла вино, сладости, яблоки. Сказала, что яблоки из их сада на Днепре. Папа очень любит копаться в саду и на огороде. Даром что начальство, а как возьмется за лопату — ого-го! Даже о больном сердце забывает.

Чувство неловкости, однако, не проходило, было муторно, не по себе, какой-то невидимый барьер стоял между ними. Может, это яркий свет люстры сковывает их? Майя грызла яблоко, на ее круглом личике появилось выражение детской обиды.

— Помнишь, ты всегда поднимал рюмку к моим глазам? — она наполнила тоненький бокальчик густым красным вином, посмотрела на него сквозь свет.

Именно сейчас ему меньше всего хотелось помнить. К чему эти воспоминания! Были обещания, жадные объятия, клятвы в верности. И они сами были совсем другие, не такие, как теперь. Неужели человеку дано испытать большое чувство только однажды? А потом — печаль?..

— Ты совсем чужой, — сказала Майя. — Если бы я знала, что ты все забыл, я бы не звонила.

— Ты хочешь повторить все сначала, но, кажется, еще древние говорили, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды.

— Тогда я предлагаю… Я предлагаю идти дальше.

— Но ты ничего не говоришь о Голубовиче.

— Его нет. Понимаешь? Нет, нет! — рассердилась Майя. — Хватит напоминать мне о моих ошибках!

Она решила взять инициативу в свои руки. Ей вспомнилось, как в свое время ее чары действовали на Петра. Разве она стала менее привлекательной? Разве так уж постарела за эти месяцы? Вот прижмется губами к его глазам… Еще немножко, еще… Взволновался? Разыгрывает из себя бесчувственного? Знаем мы этих бесчувственных, этих гордецов!

— Давай выпьем, — сказал он просто и своим бокалом словно отгородился от ее ярко накрашенных губ.

— Камень! Ледяная глыба! — воскликнула Майя.

— Выпьем за то, чтобы дальше было лучше, чем…

— Чем когда?

— Чем сейчас, вчера, позавчера, все эти дни, которые я провел без тебя. — Он выпил, обнял Майю и поцеловал в щеку.

Она совсем растерялась, подумав, что в этом доме настоящая встреча не получится. Тут все напоминает об Игоре и отце.

«Действительно, я веду себя странно, — мелькнуло в голове Петра. — И если Голубовича уже нет… Если он ушел из ее жизни… Господи, мы просто начнем все сначала. Пусть сегодня я ее как бы впервые увидел, и мы начнем все с самого начала».

Она потянулась к торшеру, выключила свет и приблизилась к Петру. Зашептала ему на ухо, что так будет лучше… Пусть он не видит ее лица и ни о чем не думает. Пусть помолчит, немножечко помолчит.

Лицо ее горело, голос дрожал от сдерживаемого рыдания. Он притянул ее к себе.

— Сегодня днем, когда ты позвонила, я думал, что сойду с ума, — шептал он ей нежно. — Ты словно позвонила из тех дней… Помнишь, как тогда, в общежитии?

Майя тихо плакала, и он вдруг почувствовал, что и в самом деле вернулись все прошлые дни, все звонки и признания, и ничего не было плохого, и не выходила она ни за кого замуж, и не было никакого Голубовича. Он гладил ее щеки, лоб, шею, а она, покоряясь его ласке, только плакала все сильнее и сильнее.

Когда снова зажгли свет, Майя включила магнитофон, и полилась приглушенная, грустная мелодия. Майя сидела, прижавшись к Петру, слушала, думая, а может, ожидая чего-то. Все было как прежде, и они были прежними.

Лишь массивное кольцо на пальце напоминало о другом. Тишина в квартире как будто настороженно прислушивалась к их голосам. Казалось, они очутились под колпаком на дне моря, колпак этот из тонкого стекла, и надо быть осторожным, чтобы он, чего доброго, не разбился…

— Я знаю, что в твоих глазах я гадкая, предательница, что у меня нет ничего святого, — говорила срывающимся голосом Майя. — Но у меня есть святое. Это — ты. Ты!

Он встал. Она осталась сидеть. Смотрела на него снизу вверх, преданно и покорно. Вот так слушать бы и слушать ее голос, о котором мечтал, слушать самого себя, каким был раньше, каким, может быть, уже не будет никогда. Радостно, чудесно и… немножко грустно.