Юрий Бедзик - Этаж-42

— Вот негодяй! — сдавленным голосом произнес Найда.

— Имя Густы, я уверен, ему не удастся очернить. Но есть один момент… Собственно, об этом я и хотел поговорить с вами. — Фомичев сделал многозначительную паузу. Потом поднял глаза на Найду. — Шустер упоминает и вас. Пишет, что увезти маленькую Ингу (которую он, между прочим, называет своей дочерью!) ему помогли вы… бывший советский комендант Ошаца. — Фомичев сдержанно рассмеялся. — Вот до какой клеветы дошел бывший фашист… Дочь Густы в Лейпциге. Ей тяжко вспоминать прошлое. Она нашла в себе силы вырваться из того смрадного болота, куда ее затянул Шустер, и теперь она захочет узнать правду. Возможно, обратится к вам с письмом либо сама приедет сюда. Вы — единственный свидетель, так как вы разгромили банду Шустера.

«Надо было все рассказать Инге, — в смятении подумал Найда. — Как просто было сделать это в Лейпциге, когда она провожала нас на вокзал. А теперь я словно бы виноват перед ней».

— Разрешите мне идти? — устало спросил Найда.

Фомичев поднялся из-за стола, уважительно пожал ему на прощанье руку.

— Не принимайте это близко к сердцу, Алексей Платонович, — сказал он, словно извиняясь.

— Но ведь сердцу не прикажешь, — вздохнул Найда.

— Наши сердца заняты теперь другим, — ободряюще бросил Фомичев. — Стройте дома, побольше жилья для людей. И не забудьте пригласить нас на просмотр фильма. Коллективное мнение, полагаю, принесет вам пользу.

Им тогда здорово повезло. Переодетые в немецкую форму, они проскочили через все вражеские блокпосты и патрульные пункты, ни разу не задержанные, не опрошенные и не проверенные. Ночь прятала их, бесконечно длинная осенняя ночь сорок второго года, ночь на немецкой земле.

А ведь за ними гнались. Гнались и не могли догнать. Подвластная немецкому порядку, эта ночь все же проявила к ним милость и спрятала до рассвета на изъезженной трассе, протянула им длинные, свободные километры бетонированного шоссе, по которому они мчались на восток, мчались от лагеря, от Шустера, от смерти. Два автомата, пистолет и граната — это было все их оружие, с помощью которого они должны были пробивать себе путь к свободе, а в крайнем случае — защищаться до последнего патрона, чтобы дорого отдать свою жизнь.

Вел машину одетый в мундир эсэсовца Ингольф Готте, он крепко сжимал баранку, послушную и верную ему, словно он и вправду сидел на своем законном месте. Густа устроилась рядом с ним. Если их остановят — покажет аусвайс и назовет своего высокого покровителя. Было решено: скажет об экстренном приказе лагерфюрера Вилли Шустера, который послал ее в управление гестапо Варшавского генерал-губернаторства, дескать, времени у них в обрез, за ночь должны добраться туда с важными документами. Немец Ингольф тоже обронит несколько слов, но осторожно, как подобает скромному водителю, не смеющему преступать границ субординации. Третий, на заднем сиденье, Найда, будет пока молчать… Под плащом он прижимал к груди взведенный автомат, готовый полоснуть огнем и дать очередь, если создастся безвыходное положение и придется отбиваться. Был весь в напряженном ожидании, руки его чуть-чуть дрожали.

Он готов был драться до последнего патрона, сидел как в окопе, назад ни шагу, пусть даже смерть, пусть самые страшные испытания. Ошеломило известие, которое он услышал в дороге от Густы: она никого не предавала, не было и намека на измену, не было колебаний и предательства. Тогда, еще в сорок первом, после неудачи в клинике Шустера, едва не покончила с собой. Но Конрад поддержал ее, старый коммунист-тельмановец приказал и дальше работать у Шустера, идти за ним в лагерь, войти в доверие к гестапо, делать все возможное, чтобы завоевать расположение Шустера. И она осталась, и снова все было как прежде: ночи, дежурства, выпивки, отвратительные приставания и снова ночи, ночи… Конрад ее успокаивал: «Так нужно для партии!» Но он не знал самого страшного, она не решилась признаться брату, что Вилли Шустер, обезумев от любви к ней, однажды ночью овладел ею. Один только раз свершилось дикое и нелепое. Когда она почувствовала близкое материнство, Конрад уже был в Швейцарии, и посоветоваться было не с кем. Родилась девочка. Маленькая, крохотная, болезненная. Назвала ее Ингой. Сперва она возила ее с собой по лагерям, по военным госпиталям и эсэсовским гостиницам (ведь все знали, что была любовницей штурмбанфюрера Шустера!), потом отдала ее в детский приют и, как приказал товарищ Конрада, связной из подпольного центра, согласилась на предложение Шустера устроиться в лагере. В одном, другом, третьем… Ездила за Шустером, подчинялась ему, угождала, обманывала, дурачила своей «преданностью» фюреру. Начала освобождать узников. Получала из центра списки, где указывалось, кого именно, — и она только ждала момента. Шустер томился от любви к ней, от ее холодности, от нежелания стать его законной женой, готов был на любые уступки, потакал всем ее капризам и однажды разрешил… собственноручно расстрелять несколько заключенных. Впервые это произошло в лагере, расположенном под Берлином. Там оказались свои люди, которые подготовили все как следует. Подсунули имена двух отъявленных негодяев из числа капо. Густа сказала Шустеру, что это — «предатели», «красные», «партизаны», что у них нашли оружие и какие-то листовки. Умышленно повезла их за пределы лагеря и в присутствии нескольких офицеров СС и самого Шустера застрелила из пистолета. Потом уже было легче. Вилли был в восторге от ее арийской решительности и предоставил ей полную свободу. Могла отбирать, миловать, казнить… И она отбирала и увозила к оврагу, а «расстрелянные», вырвавшись из лагерной зоны, уходили на свободу. В этот овраг сваливались остатки кремированных трупов, а порою и просто убитые и замученные — охрана лагеря не стремилась установить, как на самом деле проводила Густа Арндт свои экзекуции. Перевод Шустера, а за ним Густы в лагерь, где содержался Найда, все круто изменил. Здесь не было надежного подполья, не на кого быдо опереться. И тут Густа увидела Алексея. Потом она также узнала Ингольфа. В это время пришел приказ о поголовном истреблении всех слабых и подозрительных. И Густа решила рискнуть еще раз. Последний…