Александр Трофимов - Необходимей сердца

Мне хотелось прикоснуться к ее красоте, почувствовать тепло ее кожи, я чувствовал к ней только нежность. Но я боялся это сделать — была уверенность, что в миг прикосновения исчезнет то новое, что появилось во мне так внезапно и что стало так дорого мне. Я подумал, что, если бы она была обыкновенной женщиной и мы шли бы по улице, вслед ей смотрели бы многие мужчины, и я знал, что это не было бы мне неприятно.

И при этой мысли я заметил, что впервые за долгое время мне стало спокойно.

Ее взгляд позволял надеяться бог знает на что. Вы замечали, как нравятся мужчинам раскосые женщины? — их глаза влекут, обещают необыкновенное…

Она спрашивает, и я отвечаю на ее вопросы с неизведанной прежде радостью. Я ничего не таю. Почему? Не знаю. Каждый несет груз своего внутреннего мира, тайн. И когда-нибудь этот груз надо сбросить, хоть ненадолго.

И чем больше я рассказываю о себе, тем легче мне делается и спокойней, и одновременно со своим рассказом я узнаю ее. Как? Не ведаю. Но я чувствую, что знаю ее издавна и вот-вот вспомню, когда мы виделись в последний раз и о чем говорили. В душе моей тихо, словно ни одно горе не посещало ее прежде.

— Для чего живет человек? — спрашиваю я, и мне странно, что мы столь быстро дошли до таких вопросов, но я чувствую опьянение от ее присутствия. — Зачем живет человек? — не успеваю я удержать вечно мучающего меня вопроса и слышу:

— Чтобы сделать тех, кто рядом, счастливыми.

— Почему человек умирает, если смерть бессмысленна?

— У тебя было когда-нибудь чувство, что ты жил еще до своего рождения?

— Было.

— Ну вот, ты и ответил на свой вопрос. То, что существует, не может исчезнуть, потому что нет времени. В космосе ни начала, ни конца и не может быть времени — оно чуждо природе мира, его бесконечности. Бесконечность не может состоять из отрезков конечного, только из бесконечных частей.

Время — часы, годы, века — нужно людям как верстовые столбы на пути.

Может быть, мне встречались исключения, но у всех знакомых женщин и девушек была одна и та же манера думать, вести себя. Наверное, я ошибаюсь, впрочем, должно быть, это я не мог обнаружить в них отличительных черт, а уж любой другой на моем месте конечно же смог бы это сделать. Но мне нравится быть одному, слушать тишину ночи, и, пожалуй, теперь, глядя на собеседницу, я понял, что такое любовь: это когда с женщиной можно молчать и она знает, о чем ты молчишь, и ты знаешь, о чем молчит она. Мне грустно, но я не могу выразить точнее свое чувство к ней, может, и потому, что слова — тени чувств и мыслей.

Она понимающе кивает, и мы молчим. Я поднимаю глаза к небу, и мне уже кажется, что звезды светят ярче и острее, и то, что вокруг, и не свет, но и не темнота, а что-то новое, другое, чудное состояние воздуха, которому и названия-то нет. У меня словно открывается внутреннее зрение, глаза души. — И, я замечаю — впервые за долгое время, — что мне спокойно. Не хорошо, не свободно, а именно спокойно, какая-то благодать нисходит на меня, и я впервые в жизни понимаю, что значит покой. Состояние это дорого для меня.

— Не надо так уставать, — говорит она.

— Это жизнь, — отвечаю я и со стыдом замечаю в голосе учительские нотки.

И мне делается больно при мысли, что она заметит их. Но она не замечает — или делает вид, что не замечает. Я даю себе слово, что буду следить за собой, но тут же забываю о нем, нет-нет, вовсе не потому, что я такой легкомысленный, а потому, что рядом с ней невозможно помнить о прежнем.

Она смотрит на Луну, я чувствую, что надо нарушить молчание, и спрашиваю:

— Не мешают вам люди?

— Я привыкла, хотя они такие неуклюжие.

Я озадаченно молчу, недовольный определением своих собратьев.

А она продолжает:

— Если хочешь летать — лети. Зачем строить для этого корабли, тратить время, разорять землю?

— Люди не умеют летать.

— Когда человек рождается, он не умеет ходить, но учится. Он не умеет плавать, но учится. А летать люди даже не учатся, словно им это не нужно.

Я снова молчу, пораженный ее логикой.

— Странно, почему вы, люди, не летаете по ночам?

— Мы спим, — ответил я грустно.

Она рассмеялась:

— Хочешь, я научу тебя летать?

Я вздрогнул от ее вопроса, мне стало не по себе. Взгляд мой упал на ее руку, и мне показалось, что я чувствую ее холод, ведь там, на высоте, когда летишь на самолете, видишь снег на крыле — так морозно.

Она понимающе смотрит на меня и протягивает мне руку.

Я с удивлением ощущаю, что она горячая. Тепло ее растекается по моему телу, и я становлюсь легким, невесомым, и мне кажется, что у меня вырастают крылья за спиной. Я знобко подергиваю плечами и осторожно завожу левую руку за спину, — нет, лопатки остались лопатками, а не превратились в крылья. И я трусовато, но облегченно вздыхаю, повожу лопатками, словно сбрасываю с них воображаемые крылья. Взгляд моей гостьи чуть насмешлив, и я решаюсь назвать ее про себя ведьмой, выбросив из этого слова все презираемое прежде. Это просто имя — как Маша, Катя, Оля… Ведьма, Таня, Наташа…Как-то не помещается это имя в ряду человеческих имен, но что делать, другого ряда я не знаю. Обыкновенное имя, обыкновенная девушка, только летает… Впрочем, необыкновенная — эта не курит. Может, и туман всегда под Луной, думаю я, оттого, что ведьмы так злоупотребляют сигаретами, сидят, покуривают себе, беседуют о нас, людях. Посмеиваются, что бы еще такое учудить, на спутники и ракеты поглядывают, как на нежданных гостей. И я вздыхаю — сидят, сидят да что-нибудь придумают… Скука — двигатель прогресса, мысли, если хотите… ну не скука, а досуг, — как угодно.