Александр Трофимов - Необходимей сердца

Она лежала рядом, наливаясь животным теплом. Он чувствовал ее колени, прижатые одна к другой, и решил, что ночью слова не нужны. Слова — плоды дня.

Он шевельнул рукой, и она поняла его жест, приподняла голову. Он подложил ладонь под ее затылок, и они лежали, изучая глазами темноту и слушая молчание друг друга. Их соединяла переполненность души, которая появлялась в них, только когда они были рядом или думали друг о друге.

Дождь кончился.

Много эмоций поглощали мысли. Его ум и душа были неразделимы. Он завидовал иногда людям, у которых все было наоборот. Но он не хотел бы стать таким, как они. Его жизнь в реальности и мечтах была одинаково ценной для него.

Жена зевнула во сне, что-то произнесла. Он отвернулся от нее и сделал это слишком резко: она проснулась.

— Опять ты не спишь, — сказала она и отвернулась к стене.

И снова счастливо уснула.

Иногда я просыпаюсь ночью. Не знаю почему. Может, среди моих предков затесался лунатик? Может, я устал от работы — и самая банальная бессонница подкараулила меня? Важно, что в часы вынужденного бодрствования я узнал Луну.

Я просыпался и видел только ее. Она светила так, словно ни один космонавт не ходил по ней. Она осталась Луной и жила своей жизнью. Мы смотрели друг на друга, и я успокаивался.

Постепенно я привык к бессоннице. Мы не любим ее лишь потому, что существует предвзятое мнение, будто она вредит здоровью. Чем?!

Есть какой-то счастливец, кажется в Испании, который вообще не спит. Единственное, ради чего стоит засыпать, — это сны. Но они так редки…

Может, люди не любят бессонницу потому, что не любят оставаться наедине с собой?

Были и у меня времена, когда я не боялся совести. Это было очень давно. Сейчас я думаю, что это было не со мной. Сейчас, когда совесть поднимает меня ударами сердца с постели, я судорожно включаю ночник и начинаю искать снотворное. Я не люблю бесед со своей совестью, а ей все не терпится поговорить со мной посреди ночи. Нет уж, дудки.

Снотворных в мире становится все больше, ученые изобретают все более сильнодействующие препараты. К чему?.. Все равно не спастись… Людям все хуже спится на свежих, накрахмаленных простынях. А было…

…я садился в кресло, предварительно вынеся его на балкон.

Мне кажется, что ночная тишина пронизана мыслями, — кому принадлежат они? — бог весть. Да и важно ли это? Они неуловимы, но сами они могут слететь к тебе. Даже ощущение их близости рождает в душе неназванный покой. Может, ожидание этого покоя и тянет меня по ночам на балкон, и выражение ночных домов такое, словно они чего-то ждут от меня.

Луна притягивала взгляд, и я старался понять, почему меня тянуло в небо.

Под облаками летали ведьмы. На земле мелькали их тени. Иногда они подлетали к моему окну. Я отказывался от заманчивых предложений. Одна ведьма предлагала машину и дачу. Я не люблю машин. Дача устроила бы меня, но я не люблю работать на ней: дача — это заботы, не созерцание. Люди разучились созерцать. Они куда-то стремятся и не умеют взять блаженство у идущей минуты. Иногда мне казалось, что никто никогда не умирал, а каждый живет в своем измерении. Когда я смотрел на свое тело, мне становилось смешно, что это — я. Это совсем не я, поэтому я пренебрежительно отношусь к себе: тело кормлю чем попало и ленюсь делать гимнастику.

Мне было странно — почему люди живут днем, а не ночью? Взгляд их давно бы приспособился к ночи, и люди видели бы в темноте лучше, чем при свете.

— Такие вот сумасшедшие мысли приходят ночами, — спокойно размышлял я на балконе.

Город спал, и дома лениво храпели во сне. Самое лучшее — это созерцание покоя.

Настоящие стихи поглощают зло и выделяют добро, — только прислушайтесь, и вы поймете. Я вспоминал японские танки и хокку и понимал, что даже Пушкин не сказал больше, чем они, нужно ли формулировать мысли, если они разлиты вокруг? Достаточно и намека на них.

Иногда пролетавшая ведьма диктовала мне восемь строк. Лучшее время для поэзии — ночь. Поэты — ночные ведьмы.

Итак, я сидел на балконе. Я прислушивался к себе. Мне было хорошо. Мне казалось, что я видел летающие строки, иногда они милостиво слетали ко мне.

Потом я приносил стихи в редакцию. Для этого их надо было перепечатывать на машинке. При этом они теряли свой запах. Я понимал редакторов, которые их не брали. Они были близоруки и подносили их к самому носу. Литконсультанты так хорошо разбирались в стихах, что, кажется, читали их еще до появления на свет. Они не находили в моих стихах запаха ночного жасмина, и я уходил.