Александр Трофимов - Необходимей сердца

За окном домишка было по-прежнему тихо. Но эта тишина непонятным образом стала тревожить меня, словно я унес боязнь одиночества из только что пережитой чьей-то жизни. Лучше бы уж завывал от боли ветер, с разбега ударяясь о стены. Тишина стояла такая, словно я начисто лишился слуха. Я выпростался из спального мешка, встал и проверил, заперта ли дверь. К счастью, она оставалась закрытой.

Я понимал, что бояться мне нечего, но корни страха уходили в подсознание, а над ним я был не властен. Я снова лег, прислушиваясь. И снова ни единого звука, ни единого. Я стукнул по деревянной скамье, на которой лежал и, услышал вялый звук — нет, слуха я не лишился. И тут я уловил в комнате какое-то движение, наподобие того, что пережил недавно, при казни жреца, после падения его тела, и которое я сравнил с движением ветра.

Дерево страха во мне обрастало все новыми и новыми ветвями. Мне показалось, что кто-то берет со стола мое ружье, — ремень тихо стукнулся об стол. Я вскочил, нашарил нервно спички и осветил стол. Ружье покоилось на прежнем месте, по-прежнему повернутое дулом к двери. Это меня немного успокоило. Страх поднял температуру моего тела, и я не стал ложиться в мешок.

Внезапно грубая и всевластная сила инстинкта сохранения сбросила меня с постели, и в тот же миг раздался выстрел. Со страшным звоном посыпалось на пол стекло. Еще не видя, куда попала пуля, я знал, что она вонзилась бы мне в голову, если б я не вскочил.

Ружье, оказавшееся в руке, придавало уверенность. В ружье был патрон, и эта мысль была для меня лучше любого лекарства.

Не знаю, сколько времени я пролежал на полу: может, два часа, а может, десять минут. Наконец та же немая сила, что сбросила меня с моего недавнего ложа, успокоила меня. Родничок радости забил во мне.

Я пролежал еще немного и хотел вставать, я был уверен, что мне ничего не грозит, но логика событий заставляла меня остаться на полу. В разбитое пулей окно просачивался холодный воздух, и скоро вслед за ним в пробоину окна стал проникать осторожный свет. Я стал зябнуть, и, когда на улице развиднело, совсем озяб на полу.

Теплая верхняя одежда лежала на стуле, и я решился к ней подойти лишь после того, как, боязливо встав, прокрался к двери, сбросил крючок и открыл дверь стволом ружья. Дверь проскрипела, словно не желая так рано просыпаться. Выстрела не последовало.

Я подождал еще немного и выпрыгнул на снег из ловушки дома.

Я врылся в снег.

Вокруг было тихо…

Я встал и обошел вокруг дома. Ни единого следа. Я вернулся в избушку, оделся теплее, встал на лыжи и пошел в том направлении, откуда прилетела пуля. Вчера я радовался, что первым проведу лыжню на этом поле, а сейчас во мне не было радости, я сосредоточенно всматривался во враждебный снег.

Я прошел очень далеко, но следов стрелка не было, и я вернулся в дом, решив, что ошибся в направлении пули.

Когда я вошел в комнату, то первым делом быстро подошел к деревянной лавке, на которой лежал перед выстрелом. Пуля застряла в дереве, и не было сомнения, что — промедли я в эту роковую ночь — сейчас пуля покоилась бы в моей голове.

Страшно подумать!

Я мгновенно вышел из этого проклятого дома, даже не закрыв дверь.

Выйдя — прислушался, но ни одного подозрительного звука.

Бросив рюкзак за плечи, я вновь пошел в направлении полета пули, чтобы еще раз убедиться, что не обнаружу никаких следов стрелявшего в меня. Снег ночью не шел, ветра не было, и следы не могли исчезнуть.

Но их не было!

Не было! Не было!

И я пошел куда глаза глядят. Я брел и брел, и постепенно чувство страха исчезало во мне, сменялось тупым равнодушием, словно мой организм израсходовал все нервные силы.

Каким-то образом я видел себя со стороны — обреченного, одинокого. Бывают у человека минуты, когда жизнь вдруг разом становится ничтожной, постыдной и хочется уйти из нее.

Я не могу вспомнить того, что я думал, что чувствовал. Волю у меня отняли, ветер толкал меня сзади в уставшие плечи. Лыжи скользили быстро по уготованной лыжне. И мне было уже все равно, куда лежит мой путь, — прилети демон, ведьма — или кто там еще? — я бы ничему не удивился: я потерял эту способность.

Долго блуждал я по равнине, и казалось мне, что она заманивает меня куда-то. Снег под лыжами скрипел насмешливо.

Стало смеркаться. Темнота лилась на землю из бездонности вселенной, и я подумал, что зло, таящееся где-то совсем рядом, тоже пришло ко мне оттуда. И неясное, неопределенное чувство страха пробудилось во мне, заставляя отступить равнодушие. Я шел, прислушиваясь к страху, как мать прислушивается к ребенку в своей утробе. Страх шевелился, разрастался, подчиняя себе все остальные чувства.