Александр Трофимов - Необходимей сердца

Сказать честно, я вообще не знаю, зачем нужна школа в той форме, в какой она существует во всех цивилизованных странах. Читать и писать можно научиться быстро, разобраться в азах науки — тоже, в сущности все начала — заложены в игре, и подавать азы знаний нужно как игру, а остальное всегда можно понять самому, используя книги. Куда же уходят десять лучших лет жизни? На зубрежку, ненужные волнения, суету.

Я убежден, что когда-нибудь парты будут стоять в лесу, и лес будет классом, и он станет учить всему, и главными педагогами будут деревья, растущие свободно.

Почему-то на большинство людей от слова «одиночество» веет холодом, точно из каменного подвала в жаркий летний день. Между тем одиночество так же необходимо человеку, как облака, птицы, озера. Одиночество — аккумулятор энергии.

Я всегда чувствовал в себе необходимость одиночества, оно сосредоточивало мое внимание вокруг себя, оно было точно собирающими лучами, где фокус — сердце.

Я любил одиночество. Не знаю, откуда это пришло ко мне, наверно, из детства: у меня желтоватое от рождения лицо, и мальчишки за это лицо и за очень прямую осанку прозвали меня «жрец». Я очень стеснялся этого прозвища и старался не принимать участия в их играх. Когда в классе или на улице смеялись девочки, мне казалось, что они смеются надо мной: над цветом моего лица и над моей угрюмостью. У родителей моих цвет лица был обыкновенный, у родственников тоже, знал я деда и бабушку со стороны матери и бабушку со стороны отца — в цвете их лица не было ничего странного.

Характер у меня скрытный, застенчивый — по этой причине у меня нет друзей и не так много знакомых, как хочется в праздничные дни, когда в коммунальных домах сквозь разделяющие квартиры тонкие стенки слышатся смех, тосты, громкая музыка, веселые голоса женщин. Женщины всегда сторонились меня, точно у меня на лице было написано, что я принесу им горе.

Еще с детства я любил природу, один вид тихого могучего леса делал меня счастливым. Когда я долго не видел леса и вдруг попадал в него, я мог заплакать. Мне почему-то казалось, что деревьям жалко меня, и часто, прижавшись лбом к сосне или березе, я стоял так часами.

А как любил я смотреть на счастливый сверкающий ливень, когда золотые капли неба насквозь пронизывают крону и мне передается радостная дрожь листвы. И кожура на готических телах загоревших сосен сходила, словно от загара. Ручьи текли, пересекаясь и сливаясь, счастливые, рассказывая друг другу о местах, где побывали, и спешили вновь, чтобы насладиться жизнью, и осторожно посматривали время от времени на небо: не кончается ли дождь, и от радости, что не кончается, бежали еще быстрее. И столько жизни было в дожде, что распиленные кем-то деревья у дороги, казалось, делали мышечное движение, чтобы встать и вновь соединиться в чудо.

А как замирало мое сердце в зимних березах, боясь спугнуть первые снежинки и не уставая следить за тем, как хлопья расталкивают темноту.

Мне кажется, что каждый человек хоть один раз в год на целый день должен оставаться в лесу в одиночестве. Деревья лечат от всего на свете.

Но мало кто может пробыть в лесу в одиночестве хоть один день.

Где-то я слышал, что мы одушевляем деревья. С таким же успехом можно сказать, что мы одушевляем человека. Деревья имеют душу, как и люди, они живые… И когда я вижу весной, как просыпается дерево и ласковый, чуть слышимый, запах самых первых листьев плывет ко мне, я чувствую, как дыхание деревьев кормит мои легкие, как они благодарно вздымаются, и счастье родства с лесом заставляет меня осторожнее ступать на молодую траву. И если долго стоять на одном месте, то начинает казаться, что ты — дерево, и боязно сдвинуться с места, и вот-вот услышишь шелест собственных листьев и пение птицы на ладони.

Я всегда относился к деревьям как к одушевленным существам и никогда не думал над тем, почему я к ним так отношусь. То, что они одушевленны, было естественно для меня, как одушевленность человека. Они были красивы, а красота — всегда одушевленна. Мудрость заключается не в том, чтобы понять красоту, а в том, чтобы поверить в нее. В лесу я находил то, чего не видел в людях, — понимание, точно я был частью леса, а мое сердце было сердцем березы, лесной травы. Лес не мог предать, обмануть, он всегда был мудр. Еще в детстве, когда я не мог выезжать за город и был знаком только с городскими деревьями, меня поражала какая-то обреченность в них, и, хотя они не двигались, напоминали мне зверей зоопарка. Я хорошо чувствовал, что городские деревья страдают, и не мог подходить к ним близко при свете дня, — казалось, они обдавали струями ненависти тех, кто травил их отработанным бензином. И только в темноте струи эти исчезали. Когда одноклассники приносили в класс веточки и радовались им, меня поражало — как они не чувствуют боли этих веток, отнятых у материнских стволов.