Александр Трофимов - Необходимей сердца

Театр — это не только содружество талантов, это и их борьба.

Талант…

Только сильная воля или полное отсутствие таковой могут привести к успеху. Что такое талант? Полное забвение себя во имя своего дела. Работа. Я не боюсь заболеть, умереть — боюсь только не выйти на сцену. Я умру без нее, как без притока кислорода к легким. Может, актер это человек, которому мало одной жизни? И чем больше жизней он проживает, тем сильнее себя чувствует? У меня недавно брали интервью и задали традиционный вопрос: «Роли, о которых вы мечтаете?» Я назвал. Но не сказал правды. Я мечтаю о женской роли — да-да, не удивляйтесь этому. Я знаю слова Офелии, но не могу их почувствовать, не могу прожить ее жизнь, пока не проживу ее на глазах сотен людей. Алкоголь — болезнь. А адское желание выходить на сцену — разве не болезнь? У одних душа ушла в пятки, у других в кошелек, а у меня в желание играть. Играть и играть. Говорят, что я эгоист. Это и так, и не так. Талант эгоистичен. Талант мне дан, значит, дан и эгоизм, может, он нужен для спасения таланта, это его оборонные укрепления.

Актерам часто приходится играть роли и порочных людей. Я боюсь людей непорочных, ибо у них самые порочные мысли, желания. Не знаю ничего порочнее желаний непорочных людей. От больших пороков — а слава именно такой порок — избавиться нельзя, а от маленьких — легко, им никто не завидует.

Говорят, что я гублю жизнь, отдаваясь работе, но если жизнь не губить, она будет еще скучнее.

Скажу больше — если бы актер себя не любил, из него бы ничего не получилось. Актер, который себя не изучает, бездарен. А когда себя долго изучаешь, то поневоле проникаешься любовью. Видишь, что твои чувства — чувства Гамлета, короля Лира, дяди Вани, Ричарда Третьего. Поневоле себя полюбишь.

Говорят, что деньги приносят счастье. Какая чушь.

Деньги делают людей сытыми, богатыми, но не счастливыми.

Я никогда не ценил деньги.

Первый снег дороже месячной зарплаты, если уж переводить все в деньги.

Я устал от этих мыслей.

Я чувствую, как старею, чувствую, как из пор моих устало вытекают минуты, а вслед за ними часы, и мне кажется, что протяни я руку — они наполнят ладонь, и я поднесу к лицу время, как воду.

Чувства мои так изощрены, что я знаю, что сейчас раздастся стук в дверь: осторожный, просящий. Я поверну голову, лицо мое станет вельможным, надменным. Стук прекратится. Я отвернусь от двери, пожму плечами. Более настойчивый стук заставит меня произнести: «Войдите».

Осторожно войдет моя жена в артистическом костюме.

— Рад тебя видеть, — скажу я ей, глядя в ее по-собачьи преданные глаза, ожидающие ласки. Я поглажу ее руку, и она спросит, в очередной раз волнуясь:

— Ты видел, как я играла?

И волнение ее будет мне приятно.

— Да, я видел тебя, — солгу я и, выдержав паузу, замечу: — Играла ты совсем недурственно. — Хотя и я, и моя жена прекрасно знаем, что играет она слабо… в лучшем случае — сносно.

— Я так рада, что тебе понравилось, — услышу я в ответ.

Я нехотя поглажу ее волосы, и на этом почту свои супружеские обязанности выполненными, и вскоре услышу по радиосвязи театра свое имя и отчество и самые родные в этом мире слова:

— Ваш выход.

Жена традиционно протянет мне чистый платок, я вытру остатки пота со лба, поднимусь и, не глядя на жену, отправлюсь к двери.

Она будет смотреть мне вслед.

Когда за мной закроется дверь, жена возьмет платок, которым я отер пот с лица, и поцелует его…

Взгляд или жест, случайно задевавшие меня, казались мне враждебными. Я боялся мира и не ждал от него ничего, кроме зла, — это чувство было врожденным, как порок сердца. И я замуровывался в себя все глубже и глубже, сокращая общение с ровесниками до самого необходимого. На уроках я никогда не тянул руку вверх, отвечал на вопросы учителей как можно короче.

Постепенно моя отстраненность и пытливый ум приучили меня к наблюдательности. Я убежден, что неверно мнение, будто бы скука — мать всякой психологии, философии.

Я стал замечать в выражениях лиц и рук — характер, это пришло ко мне сразу, ниоткуда и доставляло наслаждение, которого я не мог найти ни в чем другом. Открытия, которые я делал вокруг, освещали людей каким-то моим лишь только светом, я их втягивал в орбиту моего внимания и замечал, что поступки их движутся по тем орбитам, которые я определял для них. Хотя «я» здесь выглядит слишком самоуверенно, это было скорее какое-то второе бесконтрольное «я», которое сидело в первом. К счастью, родители не слишком досаждали мне — у них хватало своих забот, и я был благодарен им за это. Наблюдательность требует пищи, а круг моих знакомств был резко ограничен, поэтому воспитателями моими и друзьями стали книги. Они навсегда вошли в меня и приняли меня в свой таинственный мир. Я читал страницы, не пропуская ни одной строчки, обдумывая мотивировки поступков героев, сопрягая их с собой.