Александр Трофимов - Необходимей сердца

Григорий почувствовал ужас на сердце.

И тут Виктор заплакал. Он плакал частыми, как у ребенка, слезами. Было странно видеть его таким — в юности его все боялись, всех он бил-колотил, в тюрьму чудом не попал — армия спасла.

— Поклонилась она мне низко до земли за мою работу. И поверишь ли — радость я испытал и чище этой благодарности от людей никогда в жизни не чувствовал. Никогда. Вот ведь как она, жизнь-то, повертывает. Припала она к гробу: «Это мой Мишенька деревце то посадил. И в деревце моего ребеночка маму его положат». — Она и не говорила, и не приговаривала, это были совсем особенные слова, вот ведь горюшко-то материнское, — я ничего такого ни разу потом не слышал. Как стоял — так и застыл. Думал — не отойду, паралич схватил. Стою и слушаю: «Я ведь по ночам выходила да деревце это золотое целовала-миловала, как кровинушку мою. Я его и водичкой потчевала в жару, я всю жизнь мою одинокую смотрела на него. Целовала ночкою темною-претемною. А как грозонька-то по небу побежит, я из дому выбегу да и прошу у нее — ты мое деревцо-то не трожь, одно оно у меня на свете белом, одно-разъединое, сердечком хранимое. А зимы-то какие были морозные. А как веснушка-то крылышками замашет, так и я как молодая вся делаюсь. Листочков первых жду не дождусь, листиков зеленых маленьких. И говорю да говорю с ними, а ветерок побежит, так они и ответят мне одинешенькой. Так и жила всю жизнь с тополечком моим. А уж осенью-то все листики-листочки собрать хочу, чтоб ничего сырой земле не досталось, — уж больно много у меня забрала, еще и я ей достанусь. И так я внучонка хотела, первого сентября, когда детушки в школу идут, мне все казалось, и тополек мой в школу собирается. А как постарел он, так я с ним постарела. Глядишь на ствол его, на морщинки да приговариваешь, как там мои сыночки-то под землею… А он молчит, словно знает, как они там обретаются». — Виктор перевел дух, взгляд его устало уперся в угол комнаты. — И так говорила она до темноты. А я смотрел на нее, и все во мне менялось. Клетки во мне менялись, старые отмирали, новые оживали. Не так, — думаю, — мы живем, не так. С ума все посходили — можно счастливо жить, а мы все жалуемся, причитаем, и что же нам не хватает. И хотелось мне — вот верь не верь, — Виктор напряженно взглянул в лицо Григория, — выйти на крыльцо да и прореветь: «Что мы делаем, люди? Зачем живем так?»

Они долго сидели молча: Виктор — пережив все снова, Григорий — окаменев от услышанного. А мимо равнодушно несло свои могучие невидимые волны время, все размывая, все унося с собою. Сколько волн пронесло оно мимо…

— Умерла Пелагея Ивановна через неделю. Пришли к ней, а она в гробу лежит. Сама во все чистое оделась. И такое небывалое счастье на лице у нее было, будто нету пытки тяжелей одиночества.

Виктор вздохнул:

— С тех пор совсем не пью — не могу, в рот не лезет. Даже в праздники — обижаются — а я не могу. И рад бы — а как увижу водку или вино, все во мне переворачивается. Детей у меня — четверо. Во как… Только бы войны не было.

Григорий сглотнул комок, вставший поперек горла.

Еще о чем-то говорили, но все остальное было ненужным…

Григорий вышел на белый свет.

Показалось, что он дышит не воздухом, а этим белым светом. В палисаднике тянули к мирному небу гибкие ветки молодые тополя. Листва на них была свежая, вымытая коротким дождем, она весело впитывала в себя солнечные лучи.

Григорий вздохнул, постоял минуту-другую и тихим шагом направился к погосту.

Самой счастливой я была однажды, в детстве, в самом раннем детстве. Если бы вся жизнь могла быть такой! Но жизнь — это жизнь, и минуты счастья редки в ней. Я это теперь понимаю.

Мне было лет пять, это случилось сразу после войны, тогда еще нищие ходили. Как-то позвонили к нам в квартиру, бабушка пошла открывать, и я, по детской привычке быть всегда рядом с ней, оказалась у двери. На лестничной клетке стояла женщина с ребенком, вид их был жалок, даже вспоминать не хочется.

— Подайте, Христа ради, — попросила женщина бедным голосом.

Ребенок ее внимательно смотрел на нас с бабушкой и сосал палец.

— Бог подаст, — ответила бабушка и захлопнула дверь.

— А кто такой бог? — поинтересовалась я у бабушки, впервые услышав это слово.

— Это такой человек, который все может. Никто не смеет спорить с ним.

Услышав это, я побежала на кухню, схватила буханку подового хлеба, повторяя все время: «Я бог, бог, я бог», и выбежала за нищими. Я успела их догнать…