Александр Трофимов - Необходимей сердца

— Как Люда?

— Заканчивает третий курс.

— Прекрасно, — покачал головой старый знакомый, — а мой из армии вернулся, делом заниматься не хочет. Надоело ему, видите ли, учиться. Я кандидат наук, а сын — неуч. Смешно? Смешно, — покачал он головой, ожидая сочувствия. — Почему мой сын не понимает, что я ему желаю добра? Почему дети не понимают нас?

— Ну зачем же обобщать?

— Извините, — опомнился собеседник, — извините. Если бы вы знали, как я вам завидую, если бы знали, — и он глубоко вздохнул, и вздох этот был подтверждением искренности его слов. — У вас чудесная, чудесная дочь. — Он даже руку приложил к сердцу от прихлынувших чувств.

— Полноте, — Кира Александровна положила руку ему на ладонь.

Прежде уверенный в себе, воспитывавший даже директора школы, этот кандидат наук изменился за три года — исчезла спесь. «А какие лекции читал родителям, — вспоминала Кира Александровна, — как прорабатывал провинившихся…»

— Меня и печень подвела.

«Мозгляк, распустившийся мозгляк», — подумала она. Ей не хотелось тратить на него время, и она улыбнулась:

— Выздоравливайте. Все будет хорошо. Я верю в вашего сына.

Он благодарно заморгал ресницами.

Кире Александровне стало искренне его жалко. «Но разве пожалеешь всех? — вздохнула она. — Не дай бог оказаться в его положении».

Наконец они расстались, и Кира Александровна вдруг увидела, что в поликлинике много людей всех возрастов и званий. И у нее появлялась мысль, что чем больше лекарств на свете, тем больше больных. «Люди не понимают, — размышляла Кира Александровна, отыскивая кабинет, — что приходить в дом болезней следует лишь в крайнем случае, вот как она, к примеру, — получить листок нетрудоспособности, чтобы отдохнуть. Одно посещение больным человеком поликлиники, с ее очередями, вызывает в людях дрожь. Почти никто из них не понимает, что одни лишь ограничения в пище и развлечениях способны подарить лишние десять лет жизни».

Она смерила температуру.

— В сорок второй кабинет, карточку принесут, — услышала она из окошка регистратуры.

Она могла бы позвонить знакомому врачу и избежать этой толкотни, но это было бы не в ее правилах. Она знала, что бюллетень получит, и была спокойной.

Люди в очереди говорили о болезнях, и Кире Александровне злобно подумалось, что люди любят болеть.

— Рази грып болезть? — говорил старик. — Таких болестей отродясь не знали. Грыжа — болезть, рак — болезть, а грып не болезть, хучь что тут говори.

Кира Александровна достала из сумочки последний роман Айрис Мэрдок и попыталась читать, но не смогла.

— Ране никто не болел, — вещал старик. — И жили. А сейчас по восемь часов все работают да два дня отдыхают, вот и болезти появились. Небось коли без выходных-то стали работать, все болезти бы прошли враз.

Все улыбаются, а Кира Александровна нервничает — очередь ее подходит, а карточки все не несут. Она сама решила спуститься вниз. С трудом добралась до окошка, объяснила, в чем дело.

— На руки больным карточки не выдаем.

Но ей дали все-таки, уговорила.

От врача долго не выходили. Со скуки Кира Александровна стала перелистывать биографию своего здоровья. Глаза ее с трудом разбирали написанное торопливым почерком. Машинально открыла последнюю страницу. Прочла и улыбнулась последней записи: «Десять недель беременности».

«Работнички, чужую карту дали, — огорчилась она, — теперь опять вниз спускаться. Чью же это мне карту всучили?» — посмотрела она на заглавный лист.

Ее фамилия…

«Странно, странно, — Кира Александровна почувствовала тяжесть в сердце. — А имя? имя? — рванулась она глазами на строку выше. — Почему здесь имя дочери? Какая беременность?..»

И вдруг вспомнила поездку дочери к тете в Сибирь, отчужденность мужа — все поняла.

И почувствовала, как кровь разрывает височную артерию, как пылает голова, увеличиваясь в размерах, как зрение отказывается служить ей…

Григорий шел по деревне неторопливым шагом, оглядывая бывшие родными, а теперь ставшие такими знакомыми дома. Он поймал себя на этом слове — «знакомые» — и зло улыбнулся: не так уж много лет прожил он в городе и вот уже считает себя городским, точно в этом слове есть какой-то нектар жизни, избавление от забот, земля обетованная. После окончания института он женился, и семейные годы, наполненные слепым счастьем общения с любимым человеком, отодвинули от него впечатления деревенской юности и детства, и вот теперь они просыпались в нем. Дома показались ему одинокими, грустными, маленькими, точно они ощущали, что с уезжающей в город молодежью жизнь тонкой струйкой вытекает из них и они сжимаются с каждым годом от этих потерь. Скворечен на деревьях уже не было, как в его детстве. И, глядя вокруг, он понял, что природа — великая соучастница наших сердечных дел: радостно нам — и мы слышим, как весело шелестит листва, как жгуче блестит трава, вскормленная лугом и пьющая сладкую росу; а плохо нам, так и шелест листвы становится щемящим, и трава отблескивает равнодушно, точно делая одолжение. Над домами стояли антенны, будто пропеллеры, — и подумалось, что дома готовились взлететь.