Александр Трофимов - Необходимей сердца

— Мы слышали, у вас намечается командировка? Уезжаете! Вот уж порезвимся у вас на балконе.

— Вся жизнь — короткая командировка, где суточные приходится добывать самому.

Они улыбаются, и мне кажется, что эта улыбка относится ко мне, но, может быть, я льщу себе.

— Вы не были сегодня в красном уголке на лекции о любви? — жеманно спрашивает меня невысокая ведьма с довольно полной грудью.

— На лекции о любви ходят одни эгоисты — им хочется любить себя еще больше.

— Какая истина!

— Истина — это ложь, припертая к стене, — продолжаю я, двигаясь по скользкой дорожке афоризмов, по которой я часто ходил, когда общался с ведьмами.

На мой ответ раздается гомерический хохот, вынуждающий меня приложить палец к губам.

Отдохнувшие и не привыкшие к такому диктату знакомки разлетаются по делам, послав мне воздушный поцелуй. Он долетает до моей щеки, и я чувствую легкое прикосновение ветерка. Как мне хочется полететь за ними! Я даже приподнимаюсь в порыве с кресла, но унизительная сила тяжести прибила меня к земле. Я потерянно смотрю им вслед, и в душе моей наступает тишина обреченного. Я слушаю ее, и нет во мне жалости к себе, а лишь отчаяние. С таким чувством узнает человек, что он лишен зрения или слуха. Пора, пора ученым открыть шестое чувство. Глядя раньше на птиц, я равнодушно думал: полетать бы, — но эта мысль по эмоциональному заряду не превышала такую, скажем, банальную мысль, как «поесть бы», но теперь я чувствовал, что это доступно мне, это должно быть! И относился к способности летать так, будто она была у меня отнята. Прежде мне нравилось частенько пикироваться с ночными гостьями, было приятно, что они улыбаются или смеются, — существуют ли несамоуверенные мужчины? — но в последнее время у меня пропало желание веселиться, видеть многих подруг, ходить с ними в кино. Все это девальвировалось внезапно, и я обеднел. Почему? Не хочется над этим задумываться. Может, потому, что девочки эти одинаковы, словно сделанные одним кукольным мастером. Иногда мне казалось, что ведьмы вырезали их на станке из бревен и вдохнули в них жалкую жизнь и три сотни необходимых слов для выражения того, что с некоторой натяжкой можно назвать мыслями или чувствами.

Еще две незнакомки садятся на край балкона, покачивая круглыми бедрами, на ногтях — свежий лак. «Женщины есть женщины, даже если ведьмы», — улыбаюсь я про себя.

— Почему вы не женитесь? — спрашивает первая.

— А чем отличается одиночество любви от одиночества семейной жизни? — парирую я.

Они начинают хохотать, потом внезапно перед ними оказывается мешок тыквенных семечек, и они, не обращая на меня ни малейшего внимания, начинают их щелкать.

— Вы мне тут насорите, — недовольно заявляю я.

— Какой невоспитанный, — говорит та из них, что левее, смачно сплевывая шелуху.

Они улетают, и я снова остаюсь в одиночестве. Но ненадолго.

Слышится свист воздуха, и у меня в гостях новая летунья. Ее появление прибавило ночи голубизны, впервые я заметил, что от ведьм может исходить сияние.

— Кто ты? — спросил я ее.

— Разве можно ответить на этот вопрос? — улыбнулась она.

Я долго смотрел на ее лицо, надеясь, что улыбка появится вновь, страшась пропустить ее. И в самом деле, как бы она могла ответить на мой вопрос, подумал я, перебрав несколько традиционных ответов и находя их все нелепыми, смешными.

Я готовлюсь парировать очередной вопрос, представляю, какая глумливая у меня физиономия. Она понимающе кивает, и мне вдруг ничего не хочется говорить… совсем ничего, я чувствую, как дневные и ночные слова опустошили меня.

— Устал? — осторожно спрашивает она.

И я чувствую, что она первая, кто задает мне этот вопрос искренне. По инерции разговоров с ведьмами мне еще хочется ответить ей что-нибудь веселое, типа: «Устают только мертвецы, они всегда в одном положении, ноги затекают». Но я чувствую, как горло мое сжалось от восторга перед незнакомкой, и слова не проходят через него.

Ее тихая улыбка дала мне понять, что она знает мои мысли.

Летел игрушечно маленький самолет, хитро находя свой путь, он летел как-то пренебрежительно по отношению к земле, и его тело с красными глазами самоуверенно двигалось под материнским присмотром звезд.

Обаяние — вот что было главным в моей новой знакомой. Оно дороже красоты: красота всегда на виду, к ней привыкаешь, и мне кажется, что красота мешает душе развиваться, обаяние же — следствие души. Я никогда не видел, чтобы красивые женщины были добрыми. Они снисходительны, и снисходительность эту именуют в них добротой. Мы ждем от них доброты и принимаем за нее снисходительность. Человек рад обманываться, лишь бы обманываться в свою пользу. Но красота женщины, находившейся напротив меня, была именно доброй.