Александр Трофимов - Необходимей сердца

Тут я ощутил рывок незнакомки, — откуда только силы взялись в ее хрупком теле! — до сих пор не могу понять, как моя рука осталась на доверенном ей от рождения месте, и мы очутились на шее самолета.

Я не мог сдержаться от дикого, именно дикого восторга, охватившего меня. Не боясь уже ничего на свете, я встал и начал выделывать коленца на спине самолета, пока не устал. Тут я увидел, как подрагивает его крыло, мне показалось, что он сейчас сведет крылья, как бабочка, и расплющит меня. Это не входило в мои планы, и я вернулся к своей учительнице, все время громко хохотавшей над моими «па» и невоспитанно показывающей на меня пальцем, точно приглашая пассажиров вылезти и посмеяться вместе с собой.

Она снова взяла меня за руку, и мы подлетели к иллюминатору, из которого осторожно выглядывал в темноту свет. Было так интересно смотреть на все с неба. Я видел стюардессу, рассматривающую себя в зеркало, и поймал себя на мысли: какие смешные земные женщины, совсем не похожи на ведьм.

Мы полетели вдоль корпуса, заглядывая в иллюминаторы. Люди совсем не наслаждались полетом — у них были одинаковые выражения лиц: лишь бы долететь, читалось на них, и разночтений не предвиделось.

«Как мы не ценим минуты жизни», — решительно подумал я, обернулся к спутнице и благодарно пожал ей ладонь. Мне показалось, что она была чуть горячее, чем прежде.

Я заглянул в иллюминатор и увидел знакомое лицо, но кому, кому оно принадлежало? Память не подвела — владельцем физиономии был преподаватель сопромата в моем институте. При одном воспоминании о его предмете и о нем самом кровь моя похолодела, а в голове родилось несколько формул, заученных так, что мне никогда не удастся выкорчевать их из памяти. Я сдавал сопромат то ли семь, то ли тринадцать раз, ухлопав на это уйму времени и нервов, и в результате ни одна формула не пригодилась мне в жизни. По справедливости судьба обязана была бы вернуть мне все это время.

И так сильны были во мне прошлые страхи, что, вместо того чтобы хотя б вытянуть язык на всю длину, приветствуя мучителя, я стал шептать формулы.

Ненависть, питаемая к педагогам, мучившим вас, — особая ненависть, она не имеет аналогов. Вы можете забыть женщину, которую любили, забыть, что у вас выкрали тысячу рублей, можете забыть измену жены, наконец, — длинна человеческая жизнь, — но никогда вы не забудете мучившего вас педагога: это не в вашей власти.

Я постучал по обшивке самолета. Мой визави вскочил и побежал по проходу. Вслед за ним я перелетел к носу самолета и увидел, что мой сопроматчик с ужимками Луи де Фюнеса что-то оживленно объясняет стюардессе. Стюардесса успокаивающе покачивала головой, делая вид, что все понимает. Видимо, слова моего недруга были очень громки, — проходящий мимо них второй пилот вопросительно и незаметно для моего преподавателя посмотрел на стюардессу, она выразительно покачала пальцем у виска. Видя жест стюардессы, я вспомнил, что точно так же мой преподаватель оценил мои знания по сопромату на первом экзамене; что ж, все наши слова, жесты, поступки — бумеранг.

Я и незнакомка взялись за руки и легли на воздух, как на морскую воду. Я почувствовал, что воздух изменился, стал мягче. Я вопросительно встрепенулся.

— Лежи, — сказала она, — это рассвет.

Голос у нее был совсем земной: грустный, чуть тревожный.

Я снова прикрыл глаза…

— А будильник не звонил? — обеспокоился я по старой земной привычке.

— Не звонил, — улыбнувшись, ответила она и провела ладонью по моим волосам.

Я все вспомнил и посмотрел вниз. Сердце мое опало, и мне показалось, что просочилось из меня и понеслось навстречу лесам.

Мы вернулись, когда Луна стала уже совсем прозрачной. Она словно дожидалась нас, потому не уходила. У нее было недовольное лицо.

Я все держал руку моей избранницы.

— Прощай, — сказала она.

— Как «прощай»? — я снова почувствовал свое сердце. — А я?

— Тебе не будет так хорошо во второй раз.

Она грустно улыбнулась одними глазами, и я понял, что мы никогда уже не увидимся. Совсем никогда. И я понял, что не нужно никаких слов.

Она махнула мне рукой и исчезла. Я почувствовал слезы на лице. Я не плакал уже давно, с самого детства, а может, не плакал и тогда. Она улетела, и я почувствовал прощальное колебание воздуха у своих губ. Мне хотелось крикнуть ей что-нибудь вслед, но что? — там, в небе, я нашел бы что сказать ей.

Ночной воздух свеж, бодрящ — еще ночь, но зрение, нет, не зрение — какое-то внутреннее чувство улавливает: рассвет приближается и тьма становится все прозрачнее, как бы поедая сама себя. Ей нет дела до людей — у нее свои законы жизни. Пустынный город похож на декорации, не облагороженные теплом человеческих голосов, ночь впитала эти голоса, чтобы знать, о чем люди говорили днем и почему при появлении темноты они прячутся за крепости каменных домов, словно ночь их главный враг.