Александр Трофимов - Необходимей сердца

Небо ночью однородно, словно пронизано одной и той же мыслью.

Ровные крыши лежат под моим окном, трубы на них — как пни, оставшиеся от высоких деревьев. Одинокие окна горят, как маяки. Я растворяю окно в небо, и оно льется в комнату ровным потоком, обвивает меня сладким холодом, я как бы становлюсь тоньше, сердце бьется сильнее в ожидании чего-то, но это чувство быстро пропадает.

Раньше я встречал рассвет с радостью необычайной, теперь же он наступал на меня, давил, мешал дышать, словно не свет это был, а дым. Небо стало при нем неродным, чужим. Утренние вороны, медленно плавающие над балконом, казались мне сгустками ночи.

Из-за горизонта показался луч, его догнал другой, и этим утром я впервые встретил их с ненавистью. Мне показалось, что они искали в воздухе мою ведьму, чтобы сделать ей плохое, и только притворялись добрыми, а на самом деле несли зло.

Показалось солнце. Оно шло походкой старого пенсионера. Мне было неприятно смотреть на него.

Я вернулся в комнату и задернул штору. Снова стало темно, настала ночь, и я краешком сердца ждал появления ночной гостьи. Наивное сердце! — единственный мой дар! — не стучи в ожидании чуда, — волшебство бывает лишь однажды, поэтому оно и волшебство.

И мне захотелось музыки, чтобы как-то заполнить пустоту в моей душе. И я услышал ее.

Казалось, что это не скрипка жаловалась людям и деревьям на ей лишь доступную боль, а дерево, срубленное давным-давно, но сохранившее в своих высохших волокнах память о весне, о первом дожде, о страхе грома, о листьях, и пении птиц, и цветах, делилась памятью радости. И, может, человек тоже был когда-то деревом и помнил все чувства скрипки в недрах души и по наитию разбросал на бумаге ноты, и теперь они стали звуками и летели, летели, боясь, что их сейчас остановят, не дадут жизни этому куску дерева, свернутому таинственными пальцами в форму скрипки. И смычок колдовал над плотью дерева осторожно, боясь, что дерево вдруг забудет обо всем и превратится в сгусток нежного молчания. Недаром скрипку прижимают к горлу, ведь когда-то славяне считали, что за гортанью находится душа.

Раз исторгнутые звуки, казалось, были обречены на вечное движение, и они летали, обогащая ночь своей жизнью, ища деревья, которым дало жизнь дерево, превращенное в скрипку.

Что — музыка?

Она — провидец будущего и хранитель памяти. Все дела наши заключены в ней, поэтому она так светла. Потому она так страшна. И я знал — это играла спутница моей ночи.

Музыка кончилась — возникла ниоткуда и ушла в никуда, как прошедшая ночь. Но я знал: она была подарком моей любви. Мне стало нехорошо, больно оттого, что я один. Показалось, что я больше никогда не услышу человеческого голоса, не увижу человека, — к сожалению, я был земным: плоть от плоти, а не небесным.

Больше она не прилетает. По ночам я все смотрю на луну и вижу тени знакомых ведьм, и иногда, редко-редко, мне кажется, что я различаю тень, столь дорогую моему сердцу. Встаньте рядом со мной. Смотрите: вон тут, чуть левее, видите?

Видите?

Не выражайте восторга так громко, соседи уже давно спят…

Мы возвращались из спортзала вечерней школы, где два раза в неделю после работы играли в волейбол.

Нас опустошила усталость, но она и подняла наше настроение — молодые тела уверенно предчувствовали прилив новых сил.

Нас было десять человек, и мы говорили все, что обычно говорят мужчины в своей компании. Мы распростились у метро, и я, с Витей Чижовым и Сергеем Климовым, направились в парк — нам было недалеко.

Парк щедро освещал новый, густой снег. Его чуткие хлопья, приятно падая на разгоряченное лицо, мгновенно становились капелькой воды. Черные ветви, раньше закрывавшие небо, исчезали за густым снегом.

Людей почти не было, и мне стало жалко всех, кто сидел сейчас дома, — что, если такой счастливый снег не повторится уже никогда? Я словно забыл, что он каждый раз идет, как впервые. И, может быть, от отсутствия людей тихие деревья имели огорченное выражение. Я осторожно наступал на дорожку, спрятанную под снегом. Мелькнуло чувство, какое я испытал в четырнадцать лет, впервые влюбившись, — будто и я когда-то был снегом и летел, летел из баснословной дали…

Каждому из нас троих было под тридцать, мы уже несколько лет были женаты, и каждый имел ребенка. В эту пятницу мы не спешили домой — два ожидаемых выходных делали наше настроение праздничным. До парка мы громко переговаривались, но в парке замолчали — снежная тишина отнимала слова. Я заметил, что, когда пошел снег, стало теплее.