Александр Трофимов - Необходимей сердца

Дойдя до середины парка, мы услышали позади себя брань. Я подумал, что ругаются пьяные между собой, — недалеко от парка был винный магазин и парк часто оккупировали любители спиртного.

Мы даже не ускорили шаг, когда за нашими спинами завизжал снег от быстрых догоняющих нас ног и чей-то уверенный в себе голос взрезал нежную тишину:

— Постой, мужики.

Мы шли прежним шагом прогуливающихся людей. Только услышав вслед за этими словами пьяное дыхание, мы остановились. Это случилось в самой середине парка, среди высоких лип, чьи длинные ветви, казалось, доставали до звезд.

Перед нами стояли трое. Из них особенно выделялся один — старше, прочнее, кремнистее двух своих дружков. По его лицу плыл смешок.

— Гоните, мужики, пятерку и дуйте к телкам, — хозяйски сказал он.

Нас было трое, и мы были маленьким коллективом, а показать страх в коллективе во сто раз унизительней, чем почувствовать его. Это идет издревле — чтоб выжить, нужно спрятать страх внутрь себя и запереть его там. И как часто страх заставляет нас скрыть его под маской смелости.

Сергей ответил вожаку — так я назвал его про себя — что-то грубовато-веселое: может, он испугался больше нас всех.

Вожак размахнулся и ударил меня в лицо — удобнее всего ему было достать кулаком до меня. Я еле устоял и сразу ощутил на лице кровь — очень липкую, с привкусом железа.

— Теперь уже гоните десятку, — ухмыльнулся ударивший.

Я ненавидяще посмотрел на него. Я никогда не дрался — меня били не раз, но я поднять руку на человека не смел. Теперь мои прежние мысли и чувства сковал страх. Ничего не помня и ничего не видя, кроме заячьей губы вожака, я ударил его прямо в эту губу, шевелящуюся как червь. Мой удар словно освободил меня от тяжелого груза, и мне стало радостно. Вожак качнулся, скорей от неожиданности, чем от боли, его расплющенный нос говорил, что его хозяин привык к дракам. Один из парней вдарил Сергея, тот наградил его ударом ноги, парень нагнулся и несколькими тяжелыми шагами отошел точно заведенный и сел в снег. Третий нападавший подошел к парню — они, видно, как и мы, не привыкли к дракам. Они были похожи друг на друга: наверное, братья.

Все это произошло в одну минуту.

Вдруг вожак вынул нож, и страх вцепился в меня холодной клешней. Я увидел сверк металла.

Сергей достал вожака и ругнул матом Чижова — тот стоял, опустив руки, как посторонний. Чиж неумело выбросил руку вперед, пронзив воздух. Вожак, забыв про нож, ответил Сергею левой, и тут Серега схватил его за правую руку, в которой мелькнул нож, и стал гнуть ее к земле. Братья исчезли, нас осталось четверо под чистым снегом.

Боли я не чувствовал, только не своим каким-то движением стер шапкой кровь с набухшего лица и, точно грязь, отбросил ее в сторону. Я двинул вожака ногой в живот, ударил во второй раз, поскользнулся, и упал, и почувствовал сквозь брюки жгучий холод снега. Вот и меня бы сейчас могли бить как вожака — вспыхнуло во мне пламя прежнего страха, а я бы лежал под ударами, потный от боли и унижения, и думал бы лишь об одном: остаться живым, остаться живым. Я медленно и нехотя поднялся с земли. Мне хотелось лечь на спину и смотреть в небо — безразличное и черное.

Друзья держали вожака за руки. Включился слух, отрезанный мыслями страха, и я услышал животное дыхание ребят.

— Бей еще, — велел мне Сергей.

Я бил еще, еще и еще, не помню сколько, пока вожак не обмяк и не обрушился на снег. Я зверино достал его ногой уже лежащего.

— Убить мог нас… — протянул Сергей, вытирая лицо снегом.

Я был как под гипнозом и слушал советы-приказы Сергея как робот.

Нож исчез в снегу. Мы поискали его, но не нашли. Я тоже, по примеру Сергея, отер снегом лицо — оно было как кипяток.

Я сел на колени и опустил лицо в снег — словно молился. Сердце мое стучало в висках и у горла. Скоро мне стало легче, снег уже не казался мне горячее моих губ. Кровь вползала в рот, мне сделалось мерзко. Стало тяжело сидеть на коленях, и я перевалился на бок с облегчением. Если бы меня спросили: хочу я умереть или жить, я бы отмахнулся — какая разница. Не было во мне ни прежней жизни, ни будущей. Во мне царила равнодушная пустота, я был переполнен безразличием, и сквозь них не могли прорваться ни слова, ни мысли, ни чувства.

Внезапно я тихо заплакал. Со слезами вытекала из меня горечь — я трезвел после драки.

Когда я поднялся, Сергей стоял, прислонясь к стволу, а Чижов раскачивался, точно раздумывал: падать ему или нет. Снег сыпался все так же часто и раздражал своей густотой. Он был духовен, и потому я не принимал его теперь. Может, он был такой густой оттого, что не хотел, чтобы мы видели небо. Сергей шевелил губами — они то тянулись вперед, то грубо натыкались друг на друга, то сжимались в ниточку. Слов я не слышал. Пошатываясь, я добрел до липы сквозь стоны вожака, которые меня ничуть не тронули, — словно ветка скрипела. Оледенелый, скользковатый ствол помог мне удержаться на неверных ногах. Голова моя будто плыла где-то вверху, вдали от тела. В снегу валялась моя шапка, и я почувствовал, как голову обволакивает холод. Все вокруг было новым.