Ивайло Петров - Избранное

Вот тогда и утонула Аделка. Не знаю, кто первым это заметил, но отдыхающие вдруг повскакали с лежбища, поднялся крик, и зловещее предчувствие беды пронзило наши сердца. С соседнего пляжа прибежал молодой, загорелый дочерна мужчина. Его обступили, показывая кто куда, в разные стороны, и после короткого колебания он бросился в воду и поплыл. Его направляли с берега: «Налево… правее… дальше!» — и спасатель то и дело послушно поворачивал.

Мать Аделки метнулась вслед за ним, вбежала в воду и пронзительно крикнула:

— Спасите ее!..

Женщину удержали, хотели отвести в сторону, но она опустилась на песок у самой кромки, всматриваясь туда, куда глядели все. Спасатель кружил, нырял, его черные ноги выписывали в воздухе ножницы, на миг застывая над поверхностью воды. С соседних пляжей стянулись курортники, выше, на асфальте, остановились легковые и грузовые машины, люди взобрались на деревья. За несколько минут все побережье узнало о трагическом событии. Откуда-то появилась красивая моторная лодка и, подгоняемая криками сотен людей, подлетела к спасателю. Он ухватился за борт, перевел дух и сказал:

— Здесь!

Лодочники опустили на дно камень, обвязанный веревкой. Напряженное ожидание охватило всё вокруг. Но именно в такой момент обязательно найдется тип с крепкими нервами, который станет смотреть на часы и отмеривать время по секундам.

— Пять минут сорок три секунды! — сообщил он с торжественной дикцией радиокомментатора, уведомляющего публику о начале второго тайма.

— Ошибаетесь, товарищ, — возразили ему. — Прошло ровно пять минут пятьдесят девять секунд. Вы отстаете ровно на шестнадцать секунд.

— Позвольте! Нынче утром я сверял часы по радио.

— Радио никогда не сообщает точного времени, — отозвался оппонент. — Да и часы ваши не много стоят…

— Уж больше, чем ваши!

— Да разве я не вижу, что это за…

— Я попросил бы вас помолчать, потому что…

— Что?

— А то!..

Честолюбцы, вероятно, еще долго доказывали бы превосходство своих часов, если бы в это время спасатель не поднял девочку. Когда лодка устремилась к берегу, большинство отдыхающих, преимущественно женщины, начали отступать к дачам, стискивая руки своих детей.

— Всего этого могло бы и не произойти! — сказал я, подробно воспроизводя в памяти эпизод поднятия Аделки со дна.

Я заметил ее, когда плыл к берегу, и у меня мелькнула мысль, что с девочкой может случиться беда. Только мысль эта была слишком страшна, чтобы высказать ее вслух, да и внимание мое отвлекла зеленая шапочка… Она плыла по воде, словно зеленый пузырь, и мне хотелось сравнить ее с чем-нибудь… конечно, не с зеленым пузырем, но с чем именно — этого я не мог придумать. Во всяком случае, я очень внимательно наблюдал, как она входила в бесцветную линию горизонта, точно в мертвую зону. Впрочем, я думал об этом всего лишь мгновение.

Пока я говорил, жена переместила голову с одного края подушки на другой, сдержанно вздохнула и наконец все-таки оборвала меня:

— Шапочка у Аделки была не зеленая, а синяя.

— Нет, я очень хорошо видел: зеленая, потому что…

— Да прекрати. Какая же зеленая! За пятнадцать дней я сто раз видела эту резиновую шапочку и знаю, что она синяя, — сказала жена раздраженно, переворачиваясь на спину.

— Ладно, пусть синяя, только какое это имеет значение сейчас?..

Сказав это, я вдруг отчетливо представил себе Аделку. Когда она была жива, я не обмолвился с нею ни словечком — кроме разве обычного приветствия, какими обмениваются курортники, живущие в одном доме отдыха, но теперь припоминал каждую черточку: выражение глаз, когда она сидела за столом и нехотя доедала обед под надзором матери; или какое-нибудь мимолетное движение, присущее девочкам, которые уже не дети, но еще и не женщины; слышал даже ее голос и улавливал в нем особые, только ему присущие интонации. Я вспомнил, как прошлым вечером Аделка сбивала вместе с другими детьми абрикосы — один сорвался с самой верхушки и, шурша в листве, золотым шариком полетел вниз, скользнул по ее плечу и оставил на нем ярко-желтое пятно, но девочка этого не ощутила и нагнулась, чтобы взять другой абрикос… А однажды она спускалась к пляжу и вдруг вскрикнула с преувеличенным испугом — видно, ящерица перебежала тропинку, — и звонкие нотки хрупкого девчоночьего голоса отдались в теплой тишине утра, будто две невидимые руки ударили друг о друга хрустальные бокалы. А однажды она проходила мимо моего окна, и я заметил, что лицо девочки выражает оскорбленное достоинство, которое так свойственно детям ее возраста. Может, мать велела ей надеть вместо желтой блузки белую, а может, какой-нибудь молодец удостоил ее неприличного комплимента…