Андрей Лещинский - Причина смерти

Паровоз пропыхтел через сельские радости, в окно стали видны кирпичные сараи, водокачка, красные лозунги, славившие КПСС, призывавшие работать мало того, что за себя, так ещё за какого-то того парня, вообще дикий транспарант с таким текстом: «План — закон, его выполнение — долг, перевыполнение — честь»; раздались громкие звуки извне, стало ясно, что все эти красоты устроены не для единственного паровоза, что ещё другие чёрные грязные паровозы ползут с разных неожиданных сторон, выныривают из-за измазанных сажей сараев и сложенных из пропитанных вонючими смолами шпал маленьких домиков стрелочников, обходчиков и ещё каких-то людей. Они ползли из грязи в грязь, какой была узловая станция этой самой Будогощи, уныло, деловито и неизбежно они должны были там встретиться, а от встреч часто происходят события.

Почему именно эти паровозы должны были встретиться в тот день на той станции, определялось расписанием, которое плохо, неаккуратно, с опозданиями, но с точностью до дня всё же соблюдалось, а расписания составляются там, где властны исполнить то, что предписывают.

Для Бори тоже кто-то составил расписание, он тоже был влеком через тоску, бараки и лозунги в компании пьяных мужчин и распутных женщин, он не строил насчёт себя особых иллюзий, понимал, что обречён, что «уже мёртв», как было написано одним пророком близкого прошлого, что советская система грызла его снаружи, а он сам растворял себя изнутри, но расписание действовало, и он должен был прибыть именно сегодня в некий узел событий.

Боря проснулся в тёткиной комнате на диване, голый, немножко больной и удивлённый — обычно после таких весёлых ночей он оставался спать у Быка, а тут, видно, Катька утащила, сам он напился сильно и ничего не помнил. Катька спала рядом, скинув на пол одеяло, в длинной и непрозрачной ночной рубахе, с чего вырядилась — неизвестно, никогда ничего на ночь не надевала. Время было одиннадцать, надо было двигать, он встал, мылся, собирался, не удержался, хлебнул коньячку для здоровья и понта бандитского, ушёл, оставив спящую Катьку.

Дело с книжками прошло нормально, привезли в двадцать минут первого на скорой помощи. Два санитара в белых халатах разгрузили их в гараж, упрятанный далеко во дворе, с улицы ничего видно не было. Всё было правильно, он отдал тревожному Яше деньги, взятые ночью у Быка, пошёл, довольный предстоявшим заработком, походил, погулял и несколько неожиданно для себя явился ровно к двум в «Сайгон», где и была та самая узловая станция, на которую его привело то самое расписание.

Народу было почему-то немного, может быть, подготовка к первому сентября отвлекла граждан от сайгонских занятий, три коротенькие очереди толстенькими хвостиками торчали от кофеварок, оставляя незаполненным пространство между столиками. Свет солнца, притушенный оконными стёклами и перемешанный с пылью, освещал и заставлял щуриться Диму Длинного, стоявшего у столика с одной-единственной чашкой кофе. Впрочем, у средней соски покачивались шляпа, борода и серебряная серьга Толстого, — значит, и остальные недалеко. Боря прошёл мимо первого столика, где стояли весёлый Яша Таракан, денежки все любят, Ян, Артур, Клещ, Клоп, Проказа, Жора Противный, господи, ну и кликухи; вежливо, но не глядя особенно в их сторону, поздоровался, подошёл к Диме, увидел, что Толстый смотрит, приложил руку к сердцу и покивал головой: возьми, дескать, кофейку, подойти, дескать, и попросить тяжело — ломает. Толстый одобрительно и понимающе улыбнулся, помахал рукой, Дима сказал:

— Ну, как дела? Голова не болит?

— Не то слово. Может, по соточке?

— Знаешь, чего-то коньяк неохота. Я тут в «Диете» вермути бутылку взял. Хочешь стаканчик?

Стаканчик у Димы тоже был с собой в рюкзачке, подвешенном на крючке под столешницей. Липко-химический вкус дешёвого итальянского вермута сполоснул рот, разогнал муть в мозгах и пелену на глазах.

Подошёл Толстый, дал кофе, тоже выпил, Длинный на правах угощающего продолжил беседу:

— Тебе как вчера, ничего было?

— Да я под конец чего-то налопался, уже смутно чего помню.

— Да? Мне так не показалось. Ты вроде сидел, говорил так интересно, потом разозлился, наверно, на эту твою Катьку, и как-то быстро уехал, даже обидно немного стало.

Боря помнил, но не хотел вспоминать, как действительно разозлился на Катьку, которая напилась, дура такая, пожелала раздеваться, даже успела снять джинсы, и стала танцевать с Димой, готовая снять всё и готовая на всё. Теперь он злился по новой, думал, что зря связался, захотел сменить тему, спросил: